Раз, два, три — замри - Ольга Аристова

те, в которые проваливаются на море дети — с головой. Прямо под носом у родителей. Ей об этом сказали тени длинных торговых рядов, когда они с Катей бежали к выходу с рынка, толкаясь, бодаясь и хохоча.

Еще Юля знает, что Катя простила Юлю сразу и навсегда. Да и че ей эти сережки, реально? Ей батя оттуда сколько угодно цацек и косметоса привозит, буквально осыпает Катю заграничными подарками, со стразами и без. Если бы Юля попросила, Катя бы ей эти сережки просто отдала, но это было бы не то, не так сладко. Тем более Кате этот цвет совсем не идет. Считай, Юля ей одолжение сделала. Чел из окон ей бы сказал: Катерина, ну что вы тут развели лужу, смотрите, как для вас старается подружка.

А вот у Юли обида на Катю серьезная. Такую ковшом не вычерпаешь — все равно останутся на дне гадкие мутные потеки.

Как простить Катю за то, что не закричала?

Не схватила Юлю за руку и не попросила: давай убежим? Позволила Косте превратить свои белые руки в коряги, свой теплый живот в камень.

Повесила на Юлю вину, которая тяжелее камня, уродливей коряги.

Юля не знает. Не знает. Не знает. Юля поддается Кате.

Над их головами стрижи пришивают облака к небу быстрыми точными строчками. Улица топорщится пышными тополиными хвостами и тащится в сопку тяжело и лениво. В киоске нет яблочной отвертки — только апельсиновая.

Счет красных тачек: Юля — три, Катя — четыре.

Катя ведет Юлю в дальние дворы Южного.

Закатное солнце срывается с листьев и вплетает рыжину в ее каре. Катя похожа на леденец. Юля после длинных солнечных дней приморского лета — горячий шоколад. Они спешат в капкан Второго микрорайона, чтобы он поймал их и скрыл от лишних глаз за пятиэтажными челюстями.

* * *

Подводные ямы не образуются случайно. Сначала приходит большая приливная волна, поднимая мягкий песок, закручивая его в водовороты. Потом наступает отлив, выскабливает дно ям, присыпает песчаной взвесью, делает их глубже и незаметнее. Нулевые с короткими топами и стразами, спущенными почти до лобков дешевыми джинсами, сочащейся из экранов и приемников наготой снесли всем башни приливной волной, накрыли фантазией, что мир — это яркий клип на эм-ти-ви, поэтому, малая, давай — лети! беги!

Казалось, прилив будет длиться вечно, но под ногами, невидимые в сиянии блесток и слепящих вспышках лазеров, уже закручивались вихри глубоких кратеров.

Юля чувствует эти вихри расчесанной корочкой на загорелой коже. Но молчит. Не подает виду. Забивает хуй. В конце концов, кому нужно осторожничать, когда тебе четырнадцать и в тебе гулко стучит самая свежая, самая яростная кровь?

Никому. Верно?

Верно?

* * *

Когда вокруг не остается никого, кроме Кати у Юли и Юли у Кати, они идут на детскую площадку в самом центре Вторяка. Под китовье пение пустых качелей Катя достает апельсиновые отвертки. Юля закуривает сначала одну сигу, потом сразу вторую — от еще тлеющего бычка. Чуть подпаливает прядь, которую ветер бросает на покрасневший от Юлиного дыхания уголек. Протягивает Кате сигарету. Та доверчиво улыбается Юле в ответ.

Может, она плохо читала тени, вела лезвием ножниц по ложным предчувствиям? Может, они шептали Юле не про ямы, а про «я-мы»? Может, они с Катей как-то все разрулят и с этого дня снова станут лучшими подружками? Как в детстве, когда Катя спрашивала, кто водит, и Юля всегда говорила: я!

Над ними прохладно раскачиваются корейские сосны. Темные иголки складываются на земле в тревожные иероглифы, Юля стирает их носком сабо, посыпает пеплом и окурками, не читает, но чувствует. Будет беда.

Отвертки выкручивают девочек на максимум, шипят на языке. Врезаются в мозг. Крутят и разгоняют. Воздух вокруг Юли покрывается морской рябью, сверкает в лучах заходящего солнца. Катя ложится на стол для пинг-понга, раскидывает руки морской звездой. С левой ноги соскальзывает сандалия. Из подъезда ближайшего дома выходят двое мужчин и дырявят желтое тело вечера черными майками в сетку. Катя говорит: прикинь, они к нам? Черные тени сосен стелются по земле злыми волнами: не ходи, не ходи, не ходи.

На небе загорается первая звезда. Катина. Всегда все Катино. Юля не отвечает Кате, только морщится.

Мужчины подходят ближе, и Юля видит капельки пота на красных загоревших лбах. От них несет Костей: заношенными носками, бутерами с вонючей колбасой, вчерашним перегаром. Первый повыше. Второй в темных очках.

Первый говорит: привет, девчонки!

Второй: угостите сижкой?

Первый говорит: откуда такие красивые?

Второй: я присяду?

Первый говорит: а у нас дома вино остывает!

Второй, гладя коленку Кати: у меня там колонки огромные, можно потанцевать. Ты танцуешь?

Первый говорит: тут недалеко. Хотите с нами?

Катя смотрит на Юлю, будто Юля держит за спиной огромный торт, утыканный свечами. С днем нарушения всех правил, Катя! Не ходить в незнакомые районы. Не говорить с незнакомцами. Не переться к ним домой.

Юля хочет сказать: это больше не игра. Катя, это давно уже не игра. Но вместо этого резко закидывает голову назад и жадно допивает остатки оранжевой пены, пустую банку бросает на иголки-иероглифы и говорит: пойдем. Катя только смеется. Второй кладет руку ей на бедро и так и не убирает.

Идти и правда недалеко. Первый галантно открывает дверь подъезда. Второй обнимает Катю. Сожженный почтовый ящик смотрит на них с укором, мол, куда прете, овцы тупые.

Хата у мужиков обычная. Прямо кухня, налево гостиная, она же спальня. На кухне еще один мужчина и две тетки поют про серый снег. Первый победно поднимает руки — в каждой по бутылке водки. Люди на кухне как будто не замечают Юлю с Катей. Или просто ждут, когда девочки исчезнут, как и положено девочкам, которые нарушают правила. Катя спрашивает: а где же вино? Первый говорит: пойдем покажу — и уводит Катю на кухню.

Юля идет в гостиную, она же спальня, второй плетется за ней. Он кажется Юле пьянее, чем был на улице, крупнее, опаснее. Когда второй снимает темные очки. Юля вздрагивает. Под правым глазом второго созрела спелая вишня фингала, а глаза серые и холодные. Как у Кости.

У Юли и Кости разные отцы. Костин даже не знает о сыне, Юлин о дочери знает и скрашивает ее дни своим отсутствием. Костя — кровь с молоком, широкие плечи, голова задевает дверные проемы. Юля — тонкая, смуглая, почти черная, будто подкидыш. Чурка, — говорит Костя, хватая ее за плечи. — Чурка! Чурка! И лезет