Лошадки Тарквинии - Маргерит Дюрас

— Проведала малыша. Она все время забывает открыть окно, все время!

— Забавно, приехав сюда, я вас долгое время не замечал.

Сара разлила вино по бокалам, поставила бутылку на подоконник и села рядом с Жаном.

— С меня хватит, я все могу стерпеть, но когда она забывает открыть окно!..

— Сначала я заметил, с какой любовью вы относитесь к сыну, меня это даже раздражало.

— Как и всех остальных.

— А потом эти препирательства с домработницей.

— Нужно найти другую.

— Но вас как таковую я просто не видел.

— И что?

— Я видел Люди и… Жака. И Джину, и Диану. Но не тебя.

— Ну, я была с ними.

— Почему?

— И в самом деле, как это я могла быть с ними, раз вы меня там не видели?

— Да, в самом деле… Я должен был уехать вчера. И вдруг увидел, как ты идешь по дороге. Вчера утром. Я уже видел тебя накануне. И вот. — Он выпил, поставил бокал перед собой и вдруг ее обнял. С того момента на дороге они больше не целовались.

— Надо только успеть очнуться, правда?

— Да, — ответила Сара. Он притянул ее к себе и долго смотрел, гладя по волосам.

— А я вас сразу заметила.

У них оставалось еще немного времени, а потом — оба это знали — пройдет много часов, прежде чем они снова смогут остаться наедине.

— Ты все, все замечаешь.

— Да. И радуюсь за тебя и за себя.

Он прижал ее к себе, и они оба повалились на пол веранды.

— Стало быть, ты можешь очнуться в любой момент, — смеясь, воскликнул Жан. Посмотрев в сторону реки, он спросил: — Но от чего? Хотел бы я знать.

— Да, в сущности, ни от чего.

— Это не так.

— Мне казалось, у всех так.

Ее изумляло, что она стала объектом его желания. Впрочем, ее всегда изумляло, когда мужчины ее хотели. В этом и заключалась невинность Сары, ее простота.

На их берегу играла «Мадемуазель из Парижа», а на другом — Blue Moon[5]. Однако все так совпало — и расположение реки, гор и дома, и поздний час ночи, и дувший с долины бриз, — что слышалась только Blue Moon, и они этого не замечали.

Жак вернулся через час после того, как ушел Жан. Она поздоровалась. Он зажег свет и разделся.

— Ты еще не спишь?

— Жарко.

Она смотрела, как он раздевался. Она думала о нем после того, как ушел Жан, думала о нем и о Жане. И, пока он раздевался, эти мысли не покидали ее.

— У тебя мокрые волосы.

— Купался с Дианой на маленьком пляже. Надо тебе как-нибудь сходить, это потрясающе.

— А другие не захотели? Люди?

— Ох, Люди! — Он закурил. Сел на кровать. — Люди-то хотел, не хотела Джина, потому что, возвращаясь, он бы ее разбудил. Вечно одно и то же. — Он лег, выключил свет. — А ты чем занималась?

— Ничем. Выпили по бокалу.

Он немного подождал.

— И он ушел?

— Да.

Он взял ее за руку.

— Ты хочешь мне изменить, да?

— Равно как и ты — мне.

Он курил в темноте, одной рукой прижимая Сару к себе. Когда он затягивался, лицо его освещалось, она видела это со стороны, сбоку от нее словно пылал костер.

— Зачем ты мне это говоришь? Говоришь, что хочешь мне изменить?

— Не знаю, время от времени хочется говорить тебе правду.

Она заметила, что он улыбнулся.

— А на самом деле это должно быть привычно.

Она не ответила.

— Ты прям страшно хочешь мне изменить?

— Равно как и ты — мне, — повторила она.

— Откуда ты знаешь, что я хочу тебе изменить?

— По тому, как ты смотришь на женщин. И еще я знаю, что мы с тобой в этом схожи.

Он подождал с минуту, продолжая курить.

— Знаешь, мне эта идея не нравится.

— А мне нравится.

Он положил сигарету в пепельницу, зажег лампу и посмотрел на нее при свете.

— Думаешь, Джине никогда не хочется изменить Люди?

— Думаю, нет. Но в точности никогда не знаешь.

— Почему есть женщины, подобные Джине?

— Понятия не имею. Они о таком и не думают. Ну, можно предположить…

Он не ответил.

— Но ведь для тебя было б невыносимо, — сказала Сара, — если б женщина о таком не думала.

— И правда.

Он вновь посмотрел на нее, погладил по волосам.

— Ты уже не так огорчаешься из-за отпуска. Ох, как же я этого ждал!

— Ты именно так это воспринимаешь?

— Именно так. Это сразу стало заметно. Даже слышно по голосу.

— К этому месту ведь привыкаешь, да?

Он выключил свет. Прошло несколько минут.

— Я плохо вот привыкаю, — сказал Жак. — Конечно, тут море, Люди, вроде как все нормально.

— Где-то же надо проводить отпуск?

— Наверное, — сказал он в нерешительности, — но мне не очень нравится так к этому относиться.

III

На следующий день по-прежнему стояла жара.

Ночью не было даже намека на дождь. Ветер дул слабый, и огонь в горах продвинулся недалеко. Сара снова проснулась первой, снова около десяти. Она отыскала ребенка на том же месте, что накануне, он сидел на ступенях веранды и глядел на сад, терзаемый солнцем.

— Смотрю, как бегают ящерицы, — сказал он.

С голыми ягодицами, в одной рубашке, он неотрывно смотрел на заросли горькой тыквы, из которых, по его мнению, появлялись ящерицы, стремившиеся к тростникам у реки. Она прошла на кухню. Домработница всегда варила кофе заранее. Подогревать его Сара не стала. Она выпила большую чашку — после жарких ночей, как и после спиртного, ее мучила жажда, — потом вернулась, закурила и села на ступенях рядом с ребенком.

И, поскольку был отпуск, ей не оставалось ничего другого, как ждать прихода Люди или Дианы.

Глядя вдаль на заросли горькой тыквы, малыш по-прежнему выслеживал ящериц.

— Много ящериц видел?

— Мильон, — ребенок задумался, — два мильона, не меньше. — Он повернулся к матери, но мысли его были далеко. — А папа?

— Спит. Хочешь есть?

— Я скрал хлеб на кухне, хочу, чтобы папа поймал мне ящерицу.

Она склонилась над ним, поцеловала. Как всегда, почувствовала напитанный солнцем запах.

— Ты что, сам справился и позавтракал?

— Я сходил к Жанне, она сказала: «Вот черт!» Тогда я пошел на кухню и взял в шкафу хлеба.

— Я бы дала тебе молока, — сказала как будто самой себе Сара, — но к утру оно здесь уже кислое. Давай я сделаю чай. Будешь