Лошадки Тарквинии - Маргерит Дюрас

трех лучших игроков команды. Все следили за броском. Никто в поздний час не заметил, что мимо в компании Жана шла Сара. Дорога была пустой, и четыре фонаря освещали лишь беленые стены вилл. Они прошли мимо трех магазинов и оказались на площади перед отелем, где стояло единственное дерево, о котором Люди твердил, что засохло оно не от солнца, а от щебенки. Возле отеля было еще три посетителя, среди них — бакалейщик. Сара повела мужчину к навесу. Оркестр на другом берегу играл «Мадемуазель из Парижа», и бакалейщик, сидя за столиком с лимонадом, отбивал такт рукой. Он зевал. С этого берега неслась мелодия Papaveri[4].

— Добрый вечер, — сказала Сара.

Бакалейщик с отвращением показал на лимонад.

— Надо уснуть. Наверху у них только вино, мне от него уже плохо.

Сара представила Жана. Но они уже были знакомы.

— У вас же катер. Сверху видно, как по утрам вы мчите в открытое море. Очень красиво, след остается надолго, сверху заметно.

— Так что, — осведомилась Сара, — кюре приходил?

— Завтра придет. Но я их знаю, они не дадут так сделать.

— Она поела?

— Суп поела, а сыр не стала. Когда они уедут, я их навещу. Мне всегда не хватало друзей, которых можно проведать. Не хватало поводов для путешествий. Поеду к ним зимой.

— Значит, теперь вы верите, что они, и правда, уедут?

— Это неизбежно, а как иначе? Все и так затянулось. — Он отпил лимонада. — Не знаю почему, но они мне нравятся. Может, потому что незнакомцы. Чтобы их развлечь, я рассказал им всю свою паршивую жизнь, и даже больше, рассказал о жизни, которой у меня никогда не было, но которую я хотел бы прожить. Никто никогда не слушал меня так внимательно, так что я устал как незнамо кто.

— С вами она должна говорить, мы как раз рассуждали об этом с Джиной.

— Время от времени она что-нибудь говорит, но больше ей по сердцу, когда кто-нибудь рассказывает, она любит истории. Я поэтому столько с ними трепался. Но она говорит только «спасибо» и «здравствуйте».

— А о жаре?

— Ни слова. И о пожаре тоже, она видела, что горит, и показала нам на огонь, на этом все и закончилось. — Он отпил еще лимонада. — Нужно видеть, как она слушает… Мне кажется, она не несчастна, на это у нее больше нет сил, нет молодости. Это что-то другое.

— Что именно? — спросил мужчина.

— Как бы это назвать? Этому нет названия. Это не нуждается в названии, зачем оно надо?

— Может, и так, — сказала Сара.

— Может, это усталость, — сказал бакалейщик. Он замолчал. Нынешним вечером он был таким же старым, как мать сапера.

— Завтра утром придем вас проведать. Может, им надоело, что мы все время к ним ходим.

— О, нет! Наоборот. Она еще тянется к миру, ей нравится слушать, порой даже очень.

Они ушли. Дорога за площадью была уже темной. Но воды реки отражали мерцание неба, и все было различимо. Жан шел совсем рядом. Настало время прилива. Было слышно, как медленно, монотонно волны плещут о берег.

— Тут хотя бы есть эта река, — сказала Сара. — На нее можно смотреть вечно. Реки бывают такими красивыми, особенно в местах, где заканчиваются, они громадные, потрясающие.

— Я поднялся вчера до моста. После излучины все совсем иначе, на берегах полно птиц. Вам надо это увидеть.

— Как-нибудь можно отправиться, после пляжа.

— Нужно раньше, в такой час птиц уже не увидишь.

— Люди мне рассказывал. Каждый год он хотя бы раз поднимается по реке.

— А о чем Люди вам не рассказывал? — мужчина приблизился и взял ее за руку. — Что случилось?

— Ничего.

Он незаметно ее обнял.

— Вы из-за этого типа так огорчились?

— Не знаю.

— Мне ведь тоже хотелось бы знать, о чем речь.

— Я не могу вам сказать.

— Вы не очень-то любите говорить?

— Не очень. — Она повернулась к нему. Они обменялись взглядами.

— Не надо грустить.

Они долго шли молча. Волнение на реке усиливалось. Потом он спросил:

— Прошло?

— Прошло.

— У меня такие странные ощущения, вы страшно мне нравитесь.

Ночь была такой жаркой, что соприкасавшиеся руки сразу стали влажными. До виллы они больше не сказали ни слова. Сара остановилась.

— Мы пришли.

Он поцеловал ее. Потом отошел. Она не двигалась. Они друг на друга смотрели. Сара видела, как в его глазах мерцают речные отсветы.

— Я не хочу уходить, — сказал он.

Сара не двигалась. Он снова поцеловал ее.

— Я не уйду.

Он снова ее поцеловал. Они вместе пошли на виллу.

Домработница ждала, устроившись на крыльце.

— Я задержалась, — сказала Сара.

— Уже десять часов, — изрекла домработница, — а вы сказали, что будете в девять. Я уже не успею на танцы. Как же мне все это надоело!

— Вы ходите каждый вечер, если разок опоздаете, ничего страшного. Я не успела, потому что сама ходила на танцы.

— Если и вы начнете туда ходить, то все, пиши пропало!

Она была уже готова, надела лакированные лодочки, ярко накрасилась и походила на милую шлюшку.

— Сходите, вы уже оделись, жалко будет, если останетесь.

— Да дело не в этом, — сказала домработница мягче, — он свободен лишь до одиннадцати.

— У вас еще час, он, наверное, ждал вас. И потом, сегодня вечером там столько мужчин, выбирай сколько хочешь.

— Вот те на! — возмутилась домработница. — Либо он, либо никто. За кого вы меня принимаете?

Она глянула на Жана, призывая того в свидетели подобного оскорбления, но он смотрел на реку, курил и не оборачивался.

— Простите, идите на танцплощадку.

— И правда, я уже нарядилась, на что ж я буду похожа, если бухнусь спать?! Ладно, счастливо, господа!

Она ушла. Жан повернулся к Саре, улыбнулся, будто через силу, и сел возле стены. Сара извинилась и вошла в дом. Там было так же жарко, как днем. Она потихоньку вошла в детскую. Домработница снова забыла открыть окно. Она открыла окно настежь, подошла к малышу и оглядела его в полумраке. Спал он крепко, но ему было очень жарко. Она поправила сбившееся покрывало и вытерла малышу лоб. Потом вновь на него посмотрела, думая о мужчине, ждавшем на веранде. Ребенок дышал незаметно, легко, как цветок. И лоб на ощупь был прохладный и влажный, словно цветочные лепестки. Она подумала, как каждый вечер, — но сегодня без горечи, здраво, — что в последний раз в жизни приезжает в место, где детям приходится до такой степени скверно. Малыш, когда она его целовала, заворчал и повернулся к стене. Она подождала. Малыш замер, и снова стало слышно его дыхание, успокаивающее,