Лошадки Тарквинии - Маргерит Дюрас

Играло танго, рассказывающее о любви. Ночь была тихой и жаркой, лишь едва ощущался бриз с реки, и музыка под навесом слышалась очень отчетливо. Ее бесстыдство было подобно крику. Никто не знал что думать после слов Джины. Мужчина тоже.

— Я за то, чтобы танцевать, — сказал Жак Джине, — даже в подобных случаях.

Джина пожала плечами. Все молчали.

— А разве не все за то, чтобы танцевать, борясь против бед? — спросила Сара.

— Да, — улыбаясь ответил Жак, — за триумф танцев.

— Я люблю танцевать больше тебя, — сказала Джина, — больше всех.

— Да. А что касается молодежи, мы ей тоже осточертели.

— Да, — согласилась Джина.

Поднявшись, она спокойно сказала, что если кто хочет лечь сегодня пораньше, играть надо прямо сейчас. Все встали. Жак подошел к Саре.

— Ты с нами?

Она напомнила, что должна сменить домработницу, которая ждет, чтобы пойти на прогулку с таможенником. Потом добавила, что вернется домой позже, а сейчас — да, пойдет с ними. Жак отошел, ничего не ответив, как всегда, когда речь заходила о домработнице.

Все ушли, разбившись на группы. Не успели они миновать лавку бакалейщика, как грянула музыка с другой танцплощадки, уже по эту сторону. Люди подобрался поближе к Саре. Несколько минут он шел молча, потом заявил:

— Пойдем играть с нами! Черт с ней, с этой домработницей!

— Она каждый день твердит о таможеннике, достало!

— Вот и пойдем, какая разница. Ну что там может случиться? — Он остановился, оторопев от собственных слов. — Прости. Иногда я говорю, как дурак. Я не это хотел сказать. Я хотел сказать, что ты слишком волнуешься из-за нее. Сегодня спокойно можешь поиграть, не надо так беспокоиться.

— Я попробую.

Люди взял Сару под руку и они пошли в сторону площадки. Проходя мимо горной тропинки, они машинально подняли взгляды. Белые стены оставленного дома были ярко освещены принесенными бакалейщиком штормовыми лампами. Это было единственное пятно света среди ночных гор. Старики тоже не спали.

— Этот бакалейщик определенно мне нравится, — снова завел Люди. — Им, наверное, мешает уснуть громкая музыка.

— Они, должно быть, много спят днем, ничего страшного.

— Ты слышала, что сказала Джина? Она бы вообще запретила танцы! Нет, слышала? Наверное, мечтает, чтобы мы все приняли участие в этом бдении со стариками!

— Да нет, она же согласилась играть.

— Это верно, — сказал Люди уже мягче. — Но видишь, как я устроен: когда Жак ей ответил, я стал переживать за нее.

— Жак тоже переживает. Что поделаешь? Хотела тебе сказать, завтра утром мы все отправляемся в Пун- та-Бьянка с тем типом.

— Когда он успел тебе такое сказать?

— Сегодня утром на пляже.

— Вот это да! — воодушевившись, воскликнул Люди. Но, заколебавшись, продолжил: — Но, может, он передумал после всех колкостей вечером. Ты видела, он поехал кататься один, словно ему на нас просто плевать. Заметь, я считаю, он прав.

— Он прекрасно видел, что мы смеялись.

— Ты что-то не особенно веселилась, да и Диана тоже.

Он не стал продолжать. Шел молча. Потом его охватили другие соображения.

— Знаешь, Сара, порой мне кажется, ты говоришь не то, что думаешь, — сказал он мягко.

— Я ничего не думаю. Порой кажется, я вообще не знаю, что это такое.

— У всех такое бывает. Я не это имел в виду. Ты прекрасно знаешь, о чем я. Почему ты делаешь вид, будто не понимаешь?

— Я больше об этом не думаю.

— Некоторые слова причиняют боль, если их не высказывать. Я не хочу, чтобы ты таила в себе то, что могла бы сказать мне в лицо.

— Ты был прав, так что не стоит об этом.

— Ох, не могу больше, — застонал Люди, — так и знал, что ты еще обижаешься.

— Люди, я больше не обижаюсь.

— Я чувствую. Пойми ты. Я тоже считаю, что порой лучше промолчать. Когда знаешь, что если скажешь, это окажется ложью. Надо остановиться ровно на этой границе, ни до, ни после. Но все-таки мне больше нравятся те люди, которые пытаются перейти границу, которые стараются что-то выразить, нежели те, которые предпочитают не говорить ни слова. Да, первых я люблю больше. Ты умалчиваешь о том, что могла бы сказать против меня, умалчиваешь уже, как минимум, дня четыре. Мне это не нравится. И эти слова причиняют тебе боль, я уверен.

— Это можно выразить не только словами, можно что-то сделать, и это тоже принесет избавление.

— Ты бываешь порой настолько глупа, что мне даже нравится.

В этот момент они проходили под окнами ярко освещенной виллы и глянули друг на друга.

— А лицо кислое, как не знаю что, — тихо сказал Люди.

— И все из-за меня.

— Ты ошибаешься. Я вовсе не кислая, я — как ты, я всему радуюсь.

— И даже жаре и этому месту?

— Да, даже этому.

Люди вновь взял ее под руку и несколько минут помолчал.

— Пойми меня, — заговорил он. — Все уже случилось, я сказал эти слова, и ты ничего не можешь с этим поделать. Они нас разделяют. Если ты продолжишь вести себя так, как будто я ничего не сказал, ты наделишь их особой значимостью, в тысячу раз превышающей то, что я пытался выразить. Меня это страшно волнует.

— Потому что я об этом не думаю.

Они подходили к игровой площадке. Люди не унимался.

— А знаешь, что я думаю? Я думаю, что люди, которые всего боятся, способны на самые отчаянные поступки. На такие, которые другие просто не осмелились бы сотворить.

— Ты просто рассуждаешь о страхе.

— Может быть. Страх порождает отвагу и риск. Человек способен на что угодно, лишь бы не оставаться один на один со своим страхом.

— Зачем ты мне все это говоришь?

— Не знаю. Просто пришло на ум.

Они подошли к площадке. Жак был уже там. Он сходил в кафе и попросил включить свет. Когда он вышел, лампочки уже загорелись.

Они делились на команды под руководством Джины. Это всегда занимало время, участников было много. Сара заявила, что играть не будет, ей пора возвращаться. Люди попросил, чтобы она осталась, но не настаивал.

Пока все стояли под ярким светом возле площадки, пытаясь разделиться на команды с равными силами, Сара нашла скамейку в темноте. К ней присоединился Жан.

— Сегодня играть не хочется, — сказал он, — игроков и так много.

И правда, их оказалось столько, что можно было ждать до бесконечности. Некоторые из-за долгих сборов отказывались. На это Джина и рассчитывала. Жан смеялся, и