Пожар в коммуналке, или Обнажённая натура - Владислав Владимирович Артемов

ваши действительно непросты. Очень верно вы пишете о том, к примеру, что, когда на человека в темном подъезде нападают грабители и убийцы, у человека того невольно меняется выражение лица. Это наблюдение, несомненно, точное…

Автор судорожно дернулся всем телом, какая-то безумная надежда сверкнула в его взгляде, он сцепил дрожащие худые кисти.

И снова страшная волна жалости ударила Родионова под самое сердце, ему захотелось вымолить пощады для этого бедного человека, для его брошенных детей и жены. Он растерянно огляделся. В голом и неприютном углу, спиною ко всему миру, прилежно клонилась над столом Неупокоева. Каждый материал давался ей с огромным напряжением и неизменно отклонялся, возвращался на доработку, а то, что удавалось ей напечатать, неизменно подвергалось сокрушительной и веселой критике на летучках.

— Тум-бурум-бурум! Тум-бум-бурум! — послышался вдруг из коридора приближающийся маршик. — Тум-бурум! Тум-м!

Лицо Сущего окаменело. Он медленно стал приподниматься, напряженно глядя на входную дверь. Дверь широко распахнулась…

На пороге стоял маленький упитанный Бердичевский. На голове его горел и малиново переливался бархатный берет. В руках держал аккуратный новенький саквояжик.

Увидев Сущего, запнулся, улыбка спорхнула с его лица, он встревоженно оглянулся и крепко прижал к груди саквояжик.

— Здравствуй, ворюга! — раздельно и торжественно проговорил Сущий, не сводя с Бердичевского глаз.

Кумбарович молча выскользнул из кабинета. Павел все еще стоял в нерешительности, но, взглянув на лица противников, тоже поспешил вслед за ним на двадцатый этаж, в буфет.

— Экий чудной раскоряка, — отхлебнув кофе, задумчиво произнес Кумбарович. — А гордый ведь!

— Знаешь что, Кумбарович, — вздохнул Родионов. — Ведь таких Бог любит. А уж сам-то он в своей правде будет до конца стоять. Духом живет.

— Ты вернись к нему, напечатай рукопись. Вот шуму будет! Ладно, выкладывай, что там с подвалом.

Возвратившись через полчаса, Родионов обнаружил у своего стола бодрого мужичка, который ютился на шатком стуле и вскочил тотчас при его появлении. Родионов вынужден был пожать протянутую сыроватую руку и, приняв самый суровый вид, уселся на свое место. День, похоже, складывался неудачно.

Павел мельком оглядел поле боя. У дверей лежал поваленный стул, чуть-чуть сдвинут был с места тяжелый шкаф. Клочок малиновой материи зацепился за торчащий из шкафа гвоздик. Больше никаких следов.

«Только не давать ему читать вслух», — забеспокоился Родионов, видя, как гость его, сверкнув проплешинами, низко наклонился над портфелем, потянул из него рукопись, но тут же сунул ее обратно и выпрямился. Можно было предположить, что наклонялся он единственно затем, чтобы быстренько сменить лицо, настолько разительно преобразился его облик. Брови были сдвинуты, щеки налились вдохновенным багрянцем.

— Я для начала, для первого, так сказать, ознакомления, — проговорил автор и объявил сразу же, не дав Павлу вставить слово: — «Отчий воздух», часть первая, — и снова без паузы взвыл профессионально: — «Я видел Крым и воздух чистый, где рано утром шар лучистый…»

— Продолжаю! — крикнул Родионов.

— Ну? — сбился декламатор и недоверчиво глянул на Павла.

— Примерно, в общих чертах, но вы следите за сутью, — предупредил Родионов. — Дальше у вас написано про то, что за границей воздух еще чище, в Швейцарии, к примеру. Как там все красиво, ухоженно и подстрижено. Нет, Швейцария не подходит, не ляжет в размер стиха, — поправился он. — Цейлон, может быть, или…

Брови у посетителя удивленно приподнялись, он быстро выхватил из портфеля свои листки, сверился. Затем перевернул страницу, пряча текст от Павла.

— Вы дальше говорите о том, что воздух родного Кузнецка для вас гораздо целебнее.

— Тагила, — поправил автор. — Где читали? Это стихотворение было обнародовано только в нашей районной прессе…

— Логика развития поэтического образа, — объяснил Родионов.

— Ну хорошо, — согласился автор. Отвел глаза в угол, подумал мгновение и, победительно усмехнувшись, потер ладонью об ладонь. — Я вам сейчас другое прочту. Уж это всем нравится. Нет такого человека…

— Про баню?

— Откуда вы догадались? — изумился собеседник и с тревогой уставился на Родионова.

— Ага, — не стал объяснять Павел. — Итак, простая деревенская банька. Веничек, каменка, духмяный парок. Бьюсь об заклад, что именно «духмяный»! Как славно выскочить голышом, да в студеную речку, да снова на полок и снова веничком, веничком. А в конце для контраста — городская ванна, дескать, совсем, совсем не то.

— Да, есть и про ванну, — поник автор.

Он растерянно открыл портфель, вяло порылся в нем, вытащил еще один листок, но, поколебавшись, сунул его обратно. Родионов, видя его муки, сдался:

— Вот что. У нас это никак не пройдет, Аблеев зарубит. Но попробуйте пристроить это в «Сельские были». Там есть такой Кульгавый Иван, его спросите. Он сам из деревни, — обнадежил бедолагу. — Но никаких ссылок на меня.

Минут через тридцать, проходя мимо дверей «Сельских былей», приостановился. Оттуда доносилось бойкое декламирование, и голос был именно его автора:

В чистом поле колос созревает,

Раздается жаворонка крик…

— Крик! — заорал вдруг Кульгавый. — Где ж вы это слышали крик жаворонка?! Что ж его, душат, что ли, вашего жаворонка? А он сопротивляется, кричит, как раненый заяц. Вот что. Ага! — голос Кульгавого стал вдруг ласковым. — Вы вот что, несите-ка все это в «Литературу и жизнь». Там есть такой Родионов Павел. Но на меня не ссылайтесь ни в коем разе.

Родионов быстренько вскочил в лифт и снова уехал на последний этаж в буфет.

Он некоторое время сидел, погрузившись в себя, попивая кофе и рассеянно чертя что-то шариковой ручкой на белой салфетке, а когда опомнился и пригляделся, был немало удивлен тем, что из хаоса штрихов, теней и линий сам собою сложился тонкий и воздушный женский профиль.

Незваные гости

Благополучно проведя ночь на даче Рой в Барыбино и «помелькав» на участке, Родионов развесил по крючкам привезенные теплые вещи, а наутро налегке отправился в Москву. Дорога была довольно долгой и не очень удобной, поскольку Барыбино находилось километрах в пяти от железнодорожной станции, а автобусы в последнее время стали ходить редко и нерегулярно.

За время отсутствия Родионова в доме произошли мелкие, но весьма важные для жильцов события, о которых Павел узнал тотчас, как только возвратился со службы.

— Ты представляешь, Паша, пришел, — рассказывала Любка Стрепетова, — скромный, тихий, шляпу в руках мнет. А руки красные, как у рака. Да и шляпа, знаешь… Бурая такая, войлочная.

— В бане, скорее всего, украл, — пояснил Степаныч. — У меня раз в бане шубу уволокли, а в ней три тысячи казенных денег.

— Подожди, Степаныч, — попросил Пашка. — Ну и дальше что, Люб?

— Ну, в общем, что дальше… Позвольте, говорит, не