Пожар в коммуналке, или Обнажённая натура - Владислав Владимирович Артемов

более трех минут побыть наедине в комнате моей покойной двоюродной тети Клары… Пожалуйста, говорю, хоть час… Кто ж мог подумать? И точно, как и сказал, не больше трех минут был, а потом ушел. У всех на виду, Паш! У всех на виду, вот что поразительно!

— Да что ж тут поразительного? — не понял Родионов.

— Люстра! — крикнула Любка и горестно всплеснула руками.

— Старинная, бронзовая. Пуда два. Шесть рожков, — пояснил Степаныч. — Не считая стекла навешанного.

— Я в комнату — люстры нет! У всех ведь на виду! В каком кармане унес?!

— В каком кармане, Паш? — повторил и Степаныч, разведя руками. — Как еще гроб не упер старухин.

— А что, разве из морга не привозили ее? Я-то думал, в мое отсутствие и похоронят окончательно. Что ж они тянут?

— Вот именно! — поддержала Любка. — Как будто долгое дело смерть оформить. Какой уж день гроб этот торчит в квартире.

— Бардак в стране, — радостно подтвердил Степаныч. — Может, закопали уже, как бомжиху. Да тут, Паш, у нас целая баталия была.

Выяснилось, что самое главное произошло немного погодя. Вскоре после похищения люстры была предпринята официальная попытка реквизировать комнату Рой, причем людьми посторонними, не имеющими к дому никакого отношения.

Трое неизвестных, очень похожих на тех, что выносили накануне тело покойной, только на этот раз все они были уже без усов, профессионально, без всяких ключей вскрыв замок скорняка, проникли в комнату, но находились в ней недолго. Профессорша Подомарева, следившая за неизвестными в щелочку, оповестила полковника Сухорука, а тот поднял тревогу.

К счастью, неизвестные совершили ошибку с самого начала, и ошибка эта состояла в том, что явились они без всяких вещей, исключая кое-какой строительный инструмент, бывший у них в руках, да еще наушники, что висели на шее у одного из них. Если бы они, как это принято в таких спорных случаях, сумели внести и разместить в комнате хотя бы самый никчемный скарб, вешалку какую-нибудь и повесить на нее телогрейку, — вопрос был бы почти решен. Вряд ли бы кто-нибудь посмел тронуть эту самую телогрейку, потому что известны подобные случаи, когда суды признавали, что в подкладке выброшенной без спросу рвани хозяином были зашиты сто рублей. По крайней мере, об одном таком случае писалось года три назад в газете «Ленинградский рабочий».

Словом, претенденты на освободившуюся жилплощадь проявили глупость и легкомыслие. Напрасно один из них размахивал перед носом у жены скорняка официальным ордером. Ордер этот был ею выхвачен и мгновенно уничтожен без всякого следа. Она и потом, в спокойной уже обстановке, так и не смогла толком разъяснить соседям это маленькое чудо бесследного исчезновения материи, произошедшее у всех на глазах.

Напрасно потерпевшие угрожали жильцам судом, напрасно один из них доказывал, что ордер-то самый временный, «всего на несколько дней, до получения полноценного жилья», — они были вытеснены из спорной комнаты, а потом и за пределы дома.

Тот же час решено было комнату освоить, во избежание новых вторжений.

— Тащи, Василий Фомич, своего лисопеса! — приказал Кузьма Захарьевич. — Занимай территорию. Официально. Подписи соберем.

— Да я!.. С меня… Эх! — обрадовался скорняк и кинулся к телефону.

Когда Родионов вернулся, жильцы как раз проветривали коридор, открыв все окна и входную дверь.

Полковник снял с плиты большую кастрюлю, в каких хозяйки обычно кипятят простыни и пододеяльники, и понес к столу.

— Как насчет борщеца, Павел? — крикнул Кузьма Захарьевич.

— Спасибо, Кузьма Захарьевич, — отказался Родионов. — Что-то нет охоты.

— Я, полковник, пищей не питаюсь, — отказался и Юра от предложенного борща.

— Да, Павел, чуть не забыл, — установив кастрюлю на стол, хлопнул себя ладонью по лбу полковник. — Вам раза три звонила какая-то Ольга. Будет еще звонить то ли в семь, то ли в пять. Просила ждать.

— Паш, поди сюда! — позвал Юра странным голосом. — Дай-ка карандашик.

Родионов протянул ему шариковую ручку. Батраков засопел, чиркая какую-то фразу на полях газеты. Написал, поставил в конце три восклицательных знака, а на четвертом ручка хрустнула в его забинтованных пальцах.

«Не связывайся с ней!!!» — прочел Родионов, повернулся и медленно пошел прочь.

Ночные звонки

Первой мыслью Родионова было подождать и перехватить Батракова в коридоре, выяснить, отчего именно нужно «не связываться с ней», но боязнь услышать какую-нибудь безнадежную страшную правду остановила этот порыв. Никакой правды, которая могла отнять у него Ольгу, знать он не хотел. Вероятнее всего, у Батракова ее и не было, но — вдруг… Но вдруг.

Как бы в ожидании надвигающейся беды и потери замерло сердце, и поселилась в нем сосущая пустота, жадный вакуум.

Родионов размотал длинный провод и перенес телефонный аппарат в свою комнату. Время приближалось к пяти. Он сидел на диване с напряженными мышцами, выпрямив спину, следил за секундной стрелкой и косился на телефон, который, казалось, тикал, как часовой механизм бомбы.

Мысли его были отрывисты и смутны, припомнилась ни с того ни с сего давняя история, когда он, поддавшись мгновенному искушению, похитил из отдела кадров чью-то неосторожно оставленную китайскую авторучку и вынес ее в боковом кармане плаща. И в тот же день в переполненном троллейбусе она хрустнула в кармане и истекла черной кровью. А он, глядя на испорченный плащ, ничуть не удивился, потому что ожидал чего-нибудь в этом роде, какого-нибудь соразмерного преступлению возмездия.

Ровно в пять телефон взорвался, и Родионов, не заметив, как в его руках оказалась телефонная трубка, крикнул:

— Алло! Слушаю.

— Это отдел кадров? А? — напомнил ему об украденной авторучке заблудившийся мужской голос.

— Ошибаетесь, — с неприязнью ответил Родионов.

Он поднялся с дивана и принялся ходить по комнате, изредка поглядывая на черный телефонный аппарат. Потом смотрел на часы, и чем дальше уходила от роковой и битой цифры пять часовая стрелка, тем легче и раскованней становилось у него на сердце. Еще один козырь был у него в запасе — семерка.

«Пятерка, семерка, туз…» — бубнил Родионов, расхаживая из угла в угол.

В шесть заглянул Кузьма Захарьевич, облаченный в просторные новенькие трусы и синюю футболку.

— Кросс. Отмена! — отрывисто крикнул Павел. — Звонок! Жду.

— Понимаю. Ферштейн! — так же лаконично откликнулся Кузьма Захарьевич. — Завтра?

— Хорошо. Гут! — согласился Родионов, выпроваживая полковника. — Удачного бега, Кузьма Захарьевич! — пожелал он вдогонку и, не разобрав ответа, кинулся к ожившему телефону.

— Это отдел кадров? А? — домогался упрямый ослиный голос.

Родионов грубо оборвал его и шмякнул трубку.

По мере приближения часовой стрелки к цифре семь напряжение снова стало нарастать, тем более что телефон звонил теперь почти беспрерывно, так что Павел устал уже