Пожар в коммуналке, или Обнажённая натура - Владислав Владимирович Артемов

«Больше моей месячной зарплаты», — прикинул Родионов. Все верно — девушка была не его круга. В эти последние дни его все настойчивее донимала дума — как разбогатеть. Такие мысли посещали его и прежде, но они не были насущными. Это были размышления о богатстве отвлеченные и праздные.

Родионов понимал, что просто так богатыми люди не становятся, что для этого приходится жертвовать какой-то очень весомой частью существования. Ладно бы эта весомая часть выражалась только в количестве времени, которое нужно отдать в обмен на материальное богатство. Но вся история человечества убеждала его в том, что платить всегда приходится цену непомерную, едва ли не отдавать за это саму душу. Свою бесценную, единственную душу за этот истлевающий неверный прах.

То пространство мира, где вертятся большие деньги, всегда отпугивало его, ибо именно там ютилась смертельная опасность, именно туда слеталась на своих метлах всякая сволочь — к призывному болотному огню, там клубились скопления темных и алчных энергий. Недаром в слове «сокровища» ясно звучит «сукровица» и «кровь».

Когда Родионов услышал про эти так легко проигранные деньги, о которых и сказано-то было вскользь, с улыбкой, — душа его замкнулась и затосковала, вспомнилось предостережение («не связываться с ней!!!»), и та стена, что изначально стояла между ним и Ольгой, из стены условной, психологической превратилась в непреодолимую каменную кладку. Но именно эта окончательная и осознанная до последней ясности непреодолимость ее, полная безнадежность и бесперспективность дальнейших отношений в одну секунду вырвала Родионова из круга обычного существования и переместила в совершенно иную плоскость, где жизнь течет по искаженным законам, где именно эти три нелепых плана оказываются вполне реальными и легко осуществимыми. Ибо там все возможно.

И, споткнувшись на нескольких первых фразах, Родионов вдруг почувствовал особое раскованное вдохновение, с каким, должно быть, влекомый на эшафот оборванец напоследок на равных и даже с некоторым справедливым превосходством разговаривает с королем. Он вдруг почувствовал это свое превосходство, быть может, мнимое, над легкомысленной недоступной красавицей, ничего не знающей об истине и не желающей ее знать, необразованной, ограниченной, пошлой. Так, по крайней мере, определил ее для себя, а потому разговаривал с веселой злой иронией, радуясь тому, что она и не понимает всей глубины и тонкости его иронии, смеется вовсе не там, где должно, ахает в неподходящих местах, верит заведомой чепухе.

Очень скоро выяснил он, что душа ее напичкана всей той модной и расхожей дрянью, которая особенно множится в эпохи смутные и нетворческие, той дрянью, что расплодилась в последнее время — экстрасенсами, белой и черной магией, тибетскими тайнами, космической энергетикой и прочими темными суевериями. Что круг ее чтения ограничен дамскими романами, что вообще в искусстве она больше всего ценит «декаданс и серебряный век». И в порыве своей вдохновенной и пустой болтовни как-то не заметил того, что говорит-то в основном только он, а она больше ахает и поддакивает.

Он выбрал, как ему показалось, верный и подлый план обольщения, начав с того, что заговорил о древней тайне, которая заключена в имени Ольга, а затем, все более и более вдохновляясь, перешел к ее внешности и, расспросив о форме ее ногтей, заочно предсказал ей счастливое, хотя и сумбурное будущее, предупредил о завистливой подружке, отметил артистичность натуры, но посетовал на излишнюю доверчивость к людям. Вся эта расхожая чушь вызывала живейший отклик в ее бедном сердце. «Да-да, подружка, доверчивость… Все верно, именно так…»

Как же он не почувствовал тогда ее иронии?!

— Вот что, Ольга, — в конце концов выдал он, — по телефону многое не скажешь, мне нужно видеть тебя и осязать.

— Да, можно.

— Завтра?

Родионов, завтра во Дворце — «Апокалипсис». Последнее представление. Если сможешь добыть билеты, то в половине седьмого у входа.

— Лучшие места!

Ольга недоверчиво хмыкнула и попрощалась:

— До завтра, Родионов.

Надежда

До выхода оставалось часа три, и Родионов, присев к столу, чтобы как-то занять это время, незаметно увлекся. Первое, что сделал — принялся исправлять имя главной героини. Зачеркивал «Ирину» и печатными буквами выводил сверху — «Ольга». Ольга сказала, Ольга подумала, Ольга вошла, Ольга улыбнулась. Потом перешел к более тонкой и деликатной работе, нужно было как-то затушевать слишком легкомысленное начало повести, утяжелить его, избавиться от излишнего ерничества и пошловатого юморка, потому что повесть его, по мере продвижения сюжета, все более приобретала черты трагические.

Кто-то тихонько вошел в комнату, остановился на пороге.

— Входи, Надюша, — сказал Павел не оборачиваясь.

— Звонила она? — спросила Надя.

— Мысленно, — отозвался Родионов, вычеркивая абзац. — Это же просто повесть, вымысел.

— Ну и что он ей сказал?

— Про свое детство.

— Зря. Ему надо было про нее расспрашивать. Если красивая, значит, глупая, а если глупая, то любит, когда про нее говорят. И вообще, надо побольше пустяков наговорить.

— Для читателя, Надюша, неинтересно. Читателя надо за рога сразу брать. Иначе ему скучно.

— Читатели, — усмехнулась Надя. — Им что ни напиши. Поглядите в метро, что читают.

— У меня не дрянь, — похвастался Родионов. — У меня, как бы тебе выразить… Чистая сказка о любви.

— В конце поженились, я там был, мед-пиво пил, по усам текло…

— А в рот не попало, — согласился Павел. — Отсюда следует, что никакой свадьбы, никакого пира не было. Вымысел.

— А вам, между прочим, шторы пора стирать. И вообще, живете вы как-то безалаберно.

— Жизнь писателя известна, — откинувшись на спинку стула, рассеянно сказал Родионов.

— Не пользуйтесь словом «писатель», — поморщилась Надя. — У нас в школе был недавно «писатель». Противный такой, важный. У него рыльник такой еще. Про свое детство читал. «У моей бабушки, — пишет, — были белые разваренные руки». Я как представила, меня чуть не стошнило.

— Знаю! — обрадовался Родионов. — Это он. Толстый, долгогривый, с тростью. Помню я эти «сваренные руки». Это же Сагатов, он мне все нервы вымотал.

— Ну а вы, тоже про детство? Как там бедно было и по-сиротски?

— Ну, не совсем так, Надя, — серьезно сказал Родионов. — Ведь что такое повесть? Что такое вообще художественная литература?

Тут он запнулся, подыскивая нужное сравнение. В эти несколько секунд напряженной паузы, шевеления пальцами и невнятного мычания, как-то одним взглядом охватил громаду материала, из которого нужно вывести сейчас самое главное, существенное, характерное. Но столько было тут главного и характерного, что растерялся, не умея выразить это в простой и внятной форме.

— Ладно, скажу проще, — сдался он. — Повесть — это кусок мира, где живут вымышленные люди. Дом.

— вроде нашего?

— Ну да, допустим, что так. Кстати говоря, наш дом идеален в этом смысле. Хотя могут не