Пожар в коммуналке, или Обнажённая натура - Владислав Владимирович Артемов

немного успокоились. «А ведь ничто не предвещало такой великолепной концовки, — подумал он снова, — наоборот, начиналось-то как все неудачно и напряженно. Вот такая концовка, — думал Павел, бредя к себе домой. — Конец — делу венец».

Он шел по переулку, а когда завернул в свой дворик, понял, что в доме неладно.

У крыльца стоял милицейский «воронок». И почему-то было понятно с первого взгляда, что он стоит там давно.

— Ну что, субчик, явился наконец! — поднимаясь со скамейки и проламываясь к нему из зарослей сирени, громко и радостно сказал человек в форме. Был он маленького роста, с руками несоразмерно длинными, а на плечах его красовались капитанские погоны. Черты лица его были мелкими, а оттого лицо казалось злобным и беспощадным к любому врагу.

— Взять его! — приказал маленький капитан, и тотчас из машины проворно выскочили трое одинаковых крепышей с короткими автоматами на боках и, больно заломив Родионову руки за спину, бросили его в тесный загончик «воронка».

Машина рванула с места, и сквозь зарешеченное заднее окошечко видел Павел отдаляющийся дом в кустах сирени, родное крыльцо, два железных рельса на выезде из двора, знакомый переулок, трамвайные пути, поворот, незнакомый переулок, еще один незнакомый переулок, а потом уже пошли места и вовсе безлюдные, дикие.

Адвокат

Родионова привели в ярко освещенное лампами дневного света помещение. Дежурный милиционер из-за стеклянной перегородки молча кивнул капитану и стал набирать номер.

— Корешок, подкинь курева! — попросил кто-то сзади.

Родионов обернулся. У стены, окрашенной тусклой зеленой краской, на деревянной широкой скамье сидело несколько задержанных, людей в основном штатского вида, каких можно встретить где угодно — хоть на рынке, хоть в метро. Явных бандитских рож не было.

— Камеры мыть захотел? — злобно сказал капитан, скользя взглядом по лицам задержанных, определяя на глазок говорившего. Но лица были тусклы, глаза у всех опущены вниз и определить нарушителя было невозможно. Известно, что, когда самые разные люди, с самыми разными темпераментами и характерами несколько часов кряду протомятся в милицейской приемной, все становятся одинаково унылы, какая-то серая общая печать, как пыль, ложится на все лица.

Но Родионов-то был еще свежий человек. С воли.

— Товарищ капитан! — с достоинством сказал он. — Я хочу знать, на каком основании меня задержали! Заломили мне руки. Я требую адвоката! — добавил в конце, вспомнив сцену из какого-то американского боевика.

Задержанные все как один с изумлением вскинули головы. Лицо капитана озарилось злой и веселой радостью.

— Адвокат в смене сегодня? — осведомился он у дежурного.

— Только заступил, — не поднимая головы от своих бумаг, серьезно ответил дежурный, которому, по-видимому, наскучило уже все на свете. — Там он, вторую камеру шерстит.

Капитан озарился еще большей радостью. Родионов прикусил губу.

— Адвокат! — закричал капитан в коридор. — Подь сюды!

Задержанные повеселели и оживились.

— Ладно, — сказал Родионов. — Беру свои слова обратно.

— Ну нет! — возразил маленький капитан. — Закон есть закон. Адвокат, вот тебя тут требуют, — добавил он, глядя за спину Родионова. — Разберись-ка.

Павел обернулся. Из коридора выходил плотный дядька, похожий на озабоченного дачника, только вместо тяпки в руках его была резиновая штуковина. Плоское и вспотевшее лицо его в накрапах веснушек казалось спокойным и этим было страшно. Был он без кителя, в светлой голубой рубашке с закатанными рукавами и расстегнутыми верхними пуговицами. Из-под распахнутой рубашки выпирал мохнатый паучий живот. Павел заметил, что креста на дядьке нет.

— Этот, что ль? — кивнул дядька, даже не взглянув на Павла. — Ну пойдем.

С этими словами крепкой разлапистой пятерней скомкал Родионова за загривок и потащил вглубь коридора. Острый запах пота исходил из-под мышек «адвоката», и они были темны, вероятно, из-за предыдущей работы во второй камере. Последнее, что успел заметить Павел — разочарованные лица задержанных, которым, по-видимому, было жалко, что они лишаются занятного зрелища, поскольку основные действующие лица уходили со сцены за кулисы и развязку шел досматривать один только маленький капитан, что тычками помогал верзиле тащить Павла.

Родионова стали впихивать в тесное помещение без окон, внутри которого кто-то стонал во мраке. Он уперся раскорякой в дверях, как Иванушка перед печью, и немедленно получил удар в поясницу, отчего ноги его сами собой подогнулись и он свалился на пороге.

— Волки позорные! — захрипел Родионов, вспомнив, что именно так нужно кричать в подобных случаях.

Искры брызнули из глаз, екнула селезенка, или что там в боку, куда с размаху пнул его маленький рассерженный капитан. Роняя длинную густую слюну, Родионов стал приподниматься с пола на четвереньки и в это время получил удар дубинкой по плечу около шеи, остальные удары уже почти не чувствовал, ибо болевой порог был преодолен.

Потом его тащили за ноги куда-то по цементному полу, но он был уже вполне равнодушен ко всему на свете, а в голове неподвижно стояла только одна спокойная мысль: «Умереть».

Очнулся глубокой ночью на жестких нарах у холодной стены. Вокруг стояла тусклая серая пелена. Вероятно, начинало светать. Глубокая тоска отчаяния пронизывала его душу. От пережитого унижения, от этих собачьих побоев, от того, что мир не знает о нем, живет себе по-прежнему. И Ольга где-то там. Олечка милая, Ольгуша…

— Ольга! Слышишь ли ты меня? — со стоном вырвалось у него из груди.

— Маняня! — плаксивым козелком тотчас отозвалось, проблеяло совсем рядом. — Слышь ли?… Куда они меня завезли?

— Тихо вы там! — урезонил их бас от окна. — И так сна нет.

— Тебе хорошо, Влас, — помолчав, возразил плачущий козелок, — ты шофер. И жена тебя уважает. А я при должности, будут теперь фамилию трепать. А Маняня, что мне скажет? Что?! Что она мне скажет?

Родионов приподнял голову и скосил глаза. Рядом с ним на узкой коечке лежал и трясся этот самый козелок, но лица его нельзя было рассмотреть, поскольку тот лежал, свернувшись калачиком и упрятав голову под простыню.

— Должность! — мрачно выругался бас у окна. — Дрянь твоя должность, вот что. А Маняня твоя ничего тебе не скажет, вместе пили. Семейный праздник.

— А как же мы… здесь? — робко спросил козелок.

— Из-за тебя, сволочь! — так же мрачно сказал бас. — «Пойдем сирени женам наломаем…» Дур-рак! Там у них водка еще осталась на столе. Литра полтора. С небольшим…

— Ну и что?… — перестав всхлипывать, с некоторой надеждой спросил козелок.

— Водка, говорю, у жен осталась, вот что.

— Так мы же за сиренью пошли! — обрадованно вскочил козелок с койки, подхватил простынь и, завернувшись в нее, принялся взволнованно расхаживать по камере. — Цветы для женщин! Благороднейший поступок! У нас вины ведь нет перед Маней, правда, Влас? Наоборот! А