Пожар в коммуналке, или Обнажённая натура - Владислав Владимирович Артемов

естественный. Старость, вообще-то, должна пахнуть ладаном, сухими травами, зверобоем. Однажды в «Интуристе» в лифт вошли иностранные старухи. Ну те, что всю жизнь копят доллары, а потом ездят, путешествуют, фотографируются везде. Эти старухи были в шортах, нарумянены чем-то, и от них несло дорогими духами и псиной. Это было невыносимо, я на первой же остановке выскочил из этого лифта.

— Да, это ужасно, — подумав секунду, согласилась Ольга.

— А моя старуха… В молодости в ЧК служила, но не рассказывала про это. Раз только, как молоденькую гимназистку застрелила. Мне ее о многом расспросить хотелось, у меня даже список вопросов был заготовлен. Я просто не успел с ней толком сойтись.

— Она бы завещала тебе какую-нибудь драгоценную шкатулку.

— Не было у нее ничего. Немощь одна, — сказал Родионов. — Я представил, как теперь она перед Богом стоит. Со всей своей жизнью. И гимназисточка та просит, чтобы Он простил старуху. Там мести и злобы нет.

— Так ничего и не осталось от старухи этой?

— Да, — сказал Павел. — Знаешь, ведь там все по-другому. В вечности. Там одна только правда.

— Родионов, о чем ты говоришь с девушкой! — мягко толкнула его ладошкой в грудь Ольга. — Ты должен обольщать меня, придумывать комплименты, похвалить мои уши, нос, сказать про породу… Ты же мастер в этих делах, сам хвастался. Или пригласить в кафе. Или, на худой конец, вот за тот столик.

Они как раз проходили мимо столиков, расставленных под зонтиками на тротуаре. Небольшая компания молодых парней сидела за одним из столов, оживленно и громко о чем-то споря.

— Прости, — опомнился Родионов. — Правда, пойдем посидим. Воды какой-нибудь попьем.

«Должно хватить, — подумал он, — уж на воду-то…»

Спугнув стайку воробьев, они сели в тени под тентом на пластмассовые стулья с отломанными уголками. Но прежде, чем сесть, Ольга внимательно и быстро оглядела сидения. Павел заметил это и почему-то почувствовал себя виноватым. Стол был тоже из грязно-белой пластмассы, осы ползали по лужицам чего-то красного и липкого. С минуту молчали. Солнце било Павлу в лицо. Родионов глядел на ос. Четыре из них присосались с краю лужицы, а три насмерть влипли в середину и вяло шевелились. «Всего, стало быть, семь», — подумал Родионов и поднял глаза.

Замолкла вдруг компания за соседним столиком.

Она сидела за паскудным столом в чудесном вечернем платье, у нее были светлые золотистые волосы и такие дивные густые зрачки с золотыми крапинками. И взгляд у нее лучистый. И такие тонкие кисти рук. Хрупкость и зрелая сила. Он любил это в ней. Вернее, сейчас понял, что любит. От нее должны народиться славные веселые дети. «Все, Родионов, хватит. Вставай и уходи», — приказал сам себе. Вот сейчас сказать ей что-нибудь на прощание… Что-нибудь простое и значительное, а потом подняться и уйти с достоинством. Не споткнуться бы только как-нибудь, упаси Бог. Вот сейчас…

В груди стало тесно.

— Ты красивая, — сказал он. — Как роза.

Получилось сипло и немного фальцетом. Услышав, как прозвучал его голос, вспомнил, что у него еще и оторван рукав.

— Родионов, попей воды, — смеясь глазами, сказала Ольга. — И мне возьми. Заодно уж…

Он подхватился и бросился к окошечку киоска. Позади загрохотал опрокинутый стул. Родионов сжал зубы и с ненавистью сказал смуглой носатой брюнетке, выглянувшей из окошечка:

— Сок. Два.

Сок оказался дорогим.

«Шахтеры голодают, — подумал Павел, — а эти жируют здесь…»

Пили молча.

Он чувствовал себя совершенно никчемным кавалером. «Вон тот бы ей больше подошел», — думал он про высокого цыганистого малого, который сидел, по-хозяйски развалившись и небрежно поигрывая золотыми ключиками на золотой цепочке. Такая же цепочка болталась у него на шее. Он, не стесняясь, засматривался на Ольгу.

Потом Родионов проводил ее до ближайшего метро.

«Что ж, — думал он, — теперь все равно. Жалко, что даже и прощание получается бездарным и плоским. Прощание навеки должно быть исполнено красоты и драматизма, меня даже на это не хватило. Бездарный, гнусный пошляк».

— Славный, — сказала Ольга, потянулась к нему и легко поцеловала в губы.

Он увидел близкие, ласковые, милые глаза, и голова у него пошла кругом. Видел ее как в центре картины, остальное сияло празднично и размыто. По краям.

Он стоял в полнейшем оцепенении, а она оглянулась на него из толпы и, махнув рукою, растворилась в ней.

Родионов медленно побрел домой.

Через час заметил, что долгий этот и трудный день клонится к закату. Длинные косые тени пересекали влажную улицу. Только что проехала поливочная машина, обдав водяной пылью замечтавшегося Родионова. Он даже и не разозлился на водителя этой машины, шел и чувствовал на лице своем тихую растерянную улыбку. Водитель погрозил Пашке кулаком, высунув угрюмую морду из кабины.

Родионов шел и думал о том, что его, Павла Родионова, час назад, на виду у всего света, поцеловала самая лучшая женщина, единственная. Теперь-то уже, конечно, — единственная. Навсегда, навеки.

Пусть поцелуй был скорый, мимолетный, скользящий, но все-таки… Все-таки не в щеку, а в губы, и теперь они сами собою улыбались. Он касался ладонью рта, закрывал его, и тогда губы расползались еще шире и счастливей.

Вероятно, вид его был странен. Павел приметил, что на него оглядываются.

Он вошел в небольшой укромный дворик, присел на пустую скамейку.

Тотчас пробежали три школьницы, спросили у него зажигалку. Прикуривая, одна из них поглядела прямо ему в глаза. Подошли два солдата, стрельнули на бутылку пива и ушли не поблагодарив.

Через минуту на скамейку мешком упал пьяный, довольно приличный гражданин при галстуке и в шляпе, но с расстегнутым портфелем и с расстегнутой же ширинкой, из которой торчал рог белой рубахи. Тотчас заснул, свесив набок голову. Очки с толстыми линзами косо сбились на кончик носа. С другого боку неожиданно обнаружился тихий лысоватый тип с неподвижными липкими глазами и стал потихоньку, незаметно, пододвигаться поближе к Пашке.

Родионов вскочил и побежал прочь от этого гиблого места, где за несколько минут незнакомая посторонняя сволочь сумела украсть у него половину чистой радости. Нужно было побыть одному, убежать ото всех, запереться, отгородиться от мира, чтобы в тишине, не спеша все обдумать, порыться в драгоценных впечатлениях сегодняшнего вечера.

Так, вероятно, какой-нибудь работяга, нашедший в стене порушенного дома старинный горшок, расслышав внутри горшка тяжелый звяк, прячет этот клад в мятое ведро и, прикрыв сверху клоком стекловаты, рыщет по стройке, ища места укромного и глухого, где можно было бы в покое и безопасности внимательно исследовать, что это за звяк… Родионов усмехнулся и, завернув в свой тихий переулок, пошел медленнее. Переулок был безлюден, и мысли его