Пожар в коммуналке, или Обнажённая натура - Владислав Владимирович Артемов

— Выжрали! — уныло сказал бас. — Пока мы тут мучаемся. И сирень твоя дрянь, и дом твой дрянь. Прах твоему дому.

— Мир моему дому! — ничуть не обидевшись, весело возразил козелок. — А водка наша целехонька, женщины до водки не охочи.

— Бабы до водки не охочи? — горько усмехнулся бас. — Спи давай. Да думай, чем завтра похмеляться будем.

— Спать-спать-спать-спать… — радостно бормотал козелок, запрыгивая в постель. — Найдем завтра, Власок. Найдем. А теперь спать! — приказал он себе и в тот же миг засопел ровно и покойно.

Бас еще с полчаса ворочался с боку на бок, скрипел казенными пружинами, вздыхал, а потом тоже затих.

Родионов лежал с открытыми глазами, глядел в потолок и думал. Разговор двух приятелей немного развлек его, и тоска теперь была не такой острой. Самое главное, у него была Ольга. Ни у кого в мире Ольги не было, а у него была. И это самое главное и существенное. То, что его избили в милиции, еще не трагедия. Всех бьют. Вопрос, за что взяли? Эта мысль донимала с самого начала, но никакого путного объяснения найти он не мог, поскольку явных преступлений за собою не знал. Может быть, чей-нибудь наговор? Или проделки тестя? Месть? Тесть — месть. Что ж, рифмуется. Или у них там произошла какая-то путаница. Ничего, правда сама за себя скажет. Разберутся. С этой наивной надеждой, с которой многие поколения русских людей безропотно шли на муки и гибель, он незаметно заснул.

В девять часов утра загремели ключи в дверях, всем троим обитателям камеры была выдана их одежда.

Мрачный бас оказался человеком несоответственно щуплым для своего голоса, щуплее даже козелка. Козелок был упитан, весел и общителен. Сержанта, выдавшего им одежду, назвал «любезнейший». Много острил, впрочем, довольно плоско. Подмигивал Павлу, добродушными тычками подбадривал своего друга, пощелкивал подтяжками по своему плотному животику, потирал ладони — словом, вел себя как человек, которому неожиданно и крупно повезло.

— Александр Сергеевич! — представился он Павлу, насильно пожал руку, подмигнул и пошутил: — Но не Македонский!

— Родионов! — сказал заглянувший в камеру майор с папочкой под мышкой. — Прошу.

У Павла засосало под ложечкой от этого вежливого обращения. Значит, дело было действительно серьезным.

Майор предупредительно, с легким полупоклоном пропустил его вперед, затем нагнал и молча пошел сбоку, жестами указывая дорогу. От него исходил свежий запах «Шипра». Открыл дверь в кабинет и снова пропустил вперед.

— Присаживайтесь!

Павел сел на краешек стула, опустил голову и стал разглядывать свои ладони.

— Павел Петрович! — бодрым голосом сказал майор, усаживаясь за стол. — Тут, видите, небольшая ошибка вышла. Казус, так сказать, приключился. С Клещом вас перепутали. Капитан Серов напутал. Он сурово наказан, вернее, обязательно будет наказан по служебной линии. Так что вы невиновны.

— Невиновен, — тихо повторил Павел, не поднимая головы.

— У меня все, — сказал майор. — Вы свободны.

— Свободен, — снова повторил Павел и шевельнулся. — Могу… идти?

— Разумеется, — уже другим, деловым тоном подтвердил майор, роясь в столе, что-то напряженно ища. — Пр-роклятие, вечно эти бланки запропастятся фиг знает куда. Ступайте-ступайте…

Родионов пошел к выходу. Шел не очень решительно, как будто ожидая то ли выстрела в затылок, то ли того, что его сейчас окликнут и заставят вернуться обратно.

— Постойте, — сказал он, открыв уже дверь и оборачиваясь на занятого майора. — У меня с собой деньги оставались. Мне их не выдали. Где бы… нельзя ли…

— А вот это уж я не знаю, батенька! — майор возмущенно откинулся на спинку кресла и развел руками. — И потом, это не по моей части. Вот Серов выйдет на дежурство — к нему. Он ваше дело вел.

— Спасибо, — сказал Родионов, закрыл за собою дверь и вышел на свободу.

«Пес с ними, с деньгами, — думал он, — дело наживное. А боль рассосется, вот сейчас разогреюсь хорошенько скорой ходьбою».

Проходя сквозь приемный покой, косо глянул на деревянную скамью — там, кажется, сидели все те же люди. Дежурный, правда, был уже другой, свежий и поджарый.

Фуфель

Как ни странно, но неприятные события прошедшей ночи стали забываться и выцветать довольно быстро, и через какое-то время Родионов заметил, что и самому ему они кажутся уже только бледным далеким воспоминанием, едва ли не сном. Выйдя на улицу и шагая к себе домой, представлял, как будет рассказывать эту историю соседям, во всех скорбных подробностях, как будет охать, крякать и вздыхать Кузьма Захарьевич, негодуя и переживая за честь мундира, пусть даже и милицейского. Но, входя уже в дом, поймал себя на том, что целиком поглощен волнующими воспоминаниями о вчерашнем дне и ни капельки не переживает о столь неудачном вечере и ночи, проведенной в темнице.

Ему хотелось теперь поговорить с кем-нибудь об Ольге и о том, что произошло между ними, но говорить об этом было совершенно не с кем, кроме как с самой Ольгой. «Круг замкнут», — думал Павел, сидя уже на кухне за чашкой чая, и ему нравилось, что круг замкнут и замкнут именно на ней. Это была очень хорошая, надежная, прочная замкнутость.

Он с особенным удовольствием прихлебывал чай, поглядывая на хлопочущего у плиты Кузьму Захарьевича, на Степаныча, хлебавшего в уголке свою похлебку, на Стрепетову, которая сидела напротив и, держа на коленях капризного злобного пуделька, кормила его из ладошки кормом для кошек.

— А тогда в Астрахани как раз холера была, — краем уха слышал Павел повествовательный голос полковника. — Так вот, значит…

— Холера ясна? — встрял Степаныч, оторвавшись от миски.

Полковник передернул плечами, укоризненно глянул на Степаныча и замолчал.

— Кушай, кисонька. Ешь, моя хорошая, — приговаривала Любка Стрепетова. — Душенька ты моя.

Юра Батраков пыхтел сигаретой у распахнутой форточки, прислушивался к воркованиям Стрепетовой, желчно поигрывая желваками, и изредка бросал косые взгляды на пуделя. Тот с треском грыз сухой корм и, встречая эти взгляды, замирал с набитой пастью, пялился на Юру и сдавленно рычал. Батраков не выдержал, вышвырнул окурок в форточку и быстрыми шагами вышел из кухни.

— Ешь, ешь, — успокоил Пашка оцепеневшего пуделька.

— Я, Паш, когда-нибудь точно его порешу, — кивнула Любка в сторону дверей. — В аффекте. Он мне в каждой мелочи старается насолить. Вчера Егорушка спрашивает у него: какого роста Вий?

— Приземистый, горбатый… — Родионов задумался.

— Ну вот. А эта сволочь на меня показывает — вот, дескать, с нее примерно. И все с ухмылочкой такой поганенькой, ты же сам знаешь все эти его ухмылочки.

— А я вот, между прочим, видел этого Вия своими глазами, —