Пожар в коммуналке, или Обнажённая натура - Владислав Владимирович Артемов

поверить, что в Москве еще есть такие дома, да уж очень он хорош как образ! Но, самое главное, — что-то в этом доме должно случиться, что-нибудь необычное и неожиданное: наводнение, пожар…

— Тараканы.

— Что тараканы? — не понял Родионов.

— Ну тараканы ведь живут в доме. Мыши всякие, крысы.

— Об этом упоминать нежелательно. Это ненужный натурализм. Мы же с тобой приверженцы красоты и гармонии. Но, самое главное, Надюша…

— Уже было «самое главное», — напомнила Надя. — Наводнение, пожар.

— Ну да, было. Но тут многое самое главное. Что ни возьми, все самое главное. Каждый герой, к примеру, должен быть не просто живым человеком, за ним должна стоять какая-нибудь глубокая идея. К примеру, тот же скорняк, — это может быть еще и символ наживы, это же шкурник в переводе со старорусского.

— Папа трудится все время, — сказала Надя. — Его мама и так пилит, что она больше зарабатывает. Не надо зря обижать.

— Извини, Надя. Но, честно тебе признаюсь, литература — жестокое дело. Не хочешь, да обидишь кого-нибудь. Читатель ценит, когда кого-нибудь обижают. Когда бедную Лизу топят. Или собачку Муму. Или когда любимая женщина доводит невинного человека до крайней черты. У меня вот тоже. Живет-живет человек, не добрый, не злой. Обычный. Умный читатель любит читать про обычные вещи. Ну а талантливый литератор вроде меня любит описывать обычные вещи. Мир уютный. Чтобы человеку было там хорошо. Литература — это усмиренная стихия жизни. Туда хочется вернуться. Так-то. Ты понимаешь, о чем я?

— Да. В общем, да.

— Но обычному человеку не дают жить нормально. Вот в чем штука. Весь мир свихнулся, а человек мой хочет жить по-своему. Ему кричат: «Вот это хорошо! И это…» А он знает, что это не так. Знает и все тут. И не хочет подчиняться, хоть убей его.

— А откуда он знает?

— Всякий человек знает. И вот что происходит. Это я сюжет рассказываю, слушай внимательно. Случайно герой мой попадает в сложную ситуацию. Тут я еще деталей не продумал, но, к примеру, кто-то когда-то замуровал в стену у него под ванной какие-нибудь ценности. Золотишко. Прежний хозяин, скажем. Ну и куда-то пропал, сгинул. И вдруг злые люди узнают про это, про этот случайный клад, о котором мой бедный человек и не подозревает. И вот вокруг человека мир начинает темнеть и сгущаться, начинается вокруг него непонятная для него возня, свистопляска. Он поневоле оказывается в самой сердцевине страшных событий, вокруг бьются за это золотишко посторонние враждебные силы. А ему и невдомек, почему это все вдруг к нему льнут и ходят кругами, втираются в доверие, лгут, обманывают, притворяются. Живет своей обычной, нормальной жизнью и знать не хочет никакого притворства. Может быть, давно приметил эту ложь и притворство, но принимает все за чистую монету, живет по-своему — и все тут. Не хочет так же хитрить.

— Вы довольно сумбурно все рассказали, но я вроде улавливаю суть. Он должен победить.

— Но жить по-настоящему бывает очень больно.

— Зато по-настоящему. А я ведь вам тогда главного не сказала, дядя Паша, — неожиданно сменила разговор Надя и внимательно поглядела Родионову в глаза.

— Ну говори свое главное, — неизвестно отчего волнуясь, сказал Павел.

— Вокруг вас что-то происходит. Эта Ольга ваша, которую вы все называете «вымысел», когда приходила, присела ко мне на скамейку и стала расспрашивать про Рой. Так, как бы между прочим. Кто к ней приходил в последнее время, с кем она дружила.

— Ну-ну, — помрачнел Родионов. — Значит, она и про меня расспрашивала?

— Про вас-то она расспрашивала больше всего.

— Вот как, — только и смог сказать Родионов, ошеломленный и сбитый с толку. Такого поворота событий он никак не ожидал. Какая-то посторонняя сила втягивала его в свою интригу, делала его жизнь частью какого-то не вполне ясного, вернее, совсем неясного, запутанного сюжета.

Филин

На встречу с Ольгой Родионов решил идти пешком, нельзя было вступать с нею в поединок сразу, без подготовки, что называется, с колес. Словцо «поединок» прозвучало в душе его как-то само собою и более всего подходило к тому состоянию, в коем он теперь пребывал.

С веселой злостью, в которой определенно было что-то спортивное, шел на это свидание, и одна мстительная мысль целиком владела всем его существом — проучить эту самоуверенную, невесть что о себе вообразившую красавицу… Мысль эта, конечно, была совершенно безосновательная, глупая, родившаяся неизвестно от каких воображаемых или позабытых обид, но именно по этой причине она была особенно навязчивой и мучительной. Удручало Родионова еще и то обстоятельство, что ему никак не удавалось полностью обмануть себя и поверить в картонный образ пустой светской барышни, который он придумал ради собственного спокойствия и безопасности. Конечно же, Павел был обречен и сам об этом догадывался, но боялся признаться, а потому глупая мысль крутилась и крутилась в голове, не давая возможности успокоиться, остановиться и трезво оценить ситуацию.

Он вышел на прямую широкую аллею, в конце которой высился белый Дворец. Родионов сразу, издалека еще, увидел Ольгу. Она стояла одиноко, в стороне от толпы, как бы на ее опушке, но несколько раз за то время, пока он приближался к ней, к Ольге подходили какие-то подозрительные типы, о чем-то спрашивали, жестикулируя руками, и с явной неохотой отцеплялись, пропадали в толпе.

Родионов старался шагать ровно, сохраняя независимый вид и подавляя закипающее в груди волнение. А когда она, увидев его, пошла навстречу, все его предварительные планы развеялись как дым. Тень легкой досады пролетела по ее лицу, и Родионов догадался: что-то в его будничном наряде ей не понравилось. Опустил глаза, чувствуя тесноту и стеснение, пожал протянутую ладонь и сразу выпустил из рук. Они медленно пошли к Дворцу, не касаясь друг друга и не говоря ни слова. У самых касс он, стараясь выглядеть уверенным и непринужденным, попросил ее подождать одну минутку, пока он все устроит, и ринулся в жаркую, плотно сбившуюся тесноту.

Билетов в кассах не было. Снующие тут же барышники ломили такие цены, что у Родионова потемнело в глазах. С немалым трудом выкарабкался наружу.

— Вот какие грустные дела, — объявил с некоторым облегчением. Ему смерть как не хотелось на этот «Апокалипсис». — Бесполезно.

Ольга молчала, ироническая усмешка тронула ее губы.

— Ладно, — сказал он. — Постой здесь в сторонке, что-нибудь я придумаю.

Родионов помчался вдоль стены Дворца, ощупывая в кармане деньги, надеясь найти какую-нибудь лазейку, сговорчивого старика-сторожа, который впустит их с черного хода. Неужели не возьмет? Неужели мир настолько уже сошел с ума?

Он потоптался