Оторвановские новости - Владимир Павлович Чекменев

— Выйди на минутку…

Она отрицательно покачала головой и закрыла окно занавеской. Никита выбрал яблоко покрупней, впился в его зубами. Прошло минут десять. Он продолжал стоять у окна. Занавеска зашевелилась, и показалось лицо Анисьи. Никита опять махнул ей рукой, занавеска тут же опустилась. Прошло ещё минут двадцать. Он подошел к кухонному окну, но и оно было занавешено. Поднялся на крыльцо, сел на скамейку, закурил. В сенцах загремело, наружная дверь приоткрылась и послышался шепот Анисьи:

— Иди домой. Поздно уже, мы спать ложимся.

Никита встал.

— Не бойся, выйди.

Она поколебалась, вышла, но дверь за собой не закрыла. Он зашептал:

— Не могу без тебя… Нравишься… — И обнял ее.

Анисья дернулась, потянула его от себя за волосы на затылке, отвернулась.

— Отпусти. Говоришь, нравлюсь, а сам как медведь… Домой мне надо. А то мама выйдет… Завтра вечером приду… к обрыву.

— Не обманешь?

— Приду. Жди.

После ухода Анисьи Никита долго стоял в саду, вышел оттуда, когда в доме Ктобовых погас свет.

Не спал всю ночь. «Придет или нет?» — мучил его один и тот же вопрос. Хотелось верить ей, но не верилось.

Но Анисья не обманула, пришла.

От обрыва он всю дорогу нес ее на руках. Она счастливо смеялась, обхватив его за шею, прижималась к нему, целовала в губы, в глаза, в нос… Им никто не встретился. А может, они не видели встречных, потому что ничего не замечали, кроме друг друга, к тому же было темно.

— Ты устал? Опусти меня, а то уронишь, — сказала Анисья.

Но Никита продолжал нести ее…

— Когда же расходиться будем? — прервала жена размышления Моторина, с улыбкой глядя на него.

Он помолчал, отпил из бокала молока, ответил:

— Повременить надо. На примете у меня пока подходящей бабенки нет. Подыщу, тогда… Но если у тебя кто есть, можно поторопиться.

— Поторопись, поторопись. — Анисья засмеялась, придвинулась к мужу, обняла его. — Бедовый ты у меня. Что ни день, то приключение. Картину вот купил. А она нам совсем ни к чему…

— Не покупал я ее, — сказал Никита. — Ума не приложу, как она попала ко мне.

После завтрака Моторин вошел в комнату, снял со стены картину, поглядел на нее, медленно поворачивая, вздохнул, зажмурился, испуганно оглянулся.

— Арифметика… — прошептал он и осторожно поставил картину за шифоньер.

Глава двенадцатая

К Моториным пришел Батюня. Он выкурил на кухне две папиросы и, когда остался один на один с Никитой сказал:

— Я слыхал, ты дефицитным товар из города привез? Показывай, хвались.

— Не до хвальбы. Обобрала меня шпана, портки и то не все целы.

— Не ломайся, тащи сюда картину. Я видал, как ты нес ее со станции, но толком не разглядел, что там… Все ждал, сам покажешь, а ты чего-то как воды в рот набрал. Волоки ее сюда, оценю. Я в картинах разборчивый, в детстве сам пробовал рисовать. Бывало, возьму из галанки кусок угля — ширк, ширк, и готово на стене изображение…

Моторин почесал затылок, встал, направился в комнату, но его остановил голос Ларисы:

— Папа, выйди на крыльцо! К тебе пришли!

Никита вышел. У крыльца стоял маленький щуплый незнакомец лет сорока пяти и держал за руль дамский велосипед. При виде Моторина незнакомец прислонил велосипед к стене дома и заулыбался.

— Здравствуй, Христофорыч! Извиняй, что вчера не приехал… Дела! Нынче и то с трудом выбрался. Выехал на своем передвижном аппарате, а у него камера — пшик! Гвоздь хороший попался! Ясно дело, дальше ходу нет, вернулся. Супруга моя собралась ехать к матери в соседнюю деревню, перед отъездом затеялась ужинать. А я тем временем ее передвижной аппарат под себя и — к тебе! Хватилась теперь, рвет и мечет… Ничего, пешком сходит, при ее телесах это полезно…

Моторин удивился, что Щуплый ведет себя как хороший знакомый. Кто же он? И зачем пожаловал? Незнакомец между тем сел на скамейку крыльца, кинул ногу на ногу и продолжал:

— Упарился, пока ехал к тебе. Все в гору да в гору. Ну ничего, отдохну. Зато отсюда под гору. Как дела, Христофорыч?

— Извини, божий человек, я чего-то не припомню, где мы с тобой чаевничали… — Никита продолжал стоять.

— Здрасте! — развел руками приезжий. — Девичья память… Позавчера с вокзала-то шел. Закурить-то ко мне заглянул… В хорошее время попал, жены дома не было… Картину я тебе показал, ты в нее вцепился как клещь, не оторвешь. Шибко понравилась. Я говорю: купи. Ты согласился, а денег пет. Просил в долг, дал мне свой адресок. Договорились, что приеду за деньгами вчера, но не смог, прибыл нынче. А ты — «не припомню»!

Моторин ощутил усталость, сел рядом с приезжим.

— И сколько же я тебе должен?

_ Пятнадцать рублей, как договорились.

Никита помолчал, соображая, что ему делать дальше.

— Знаешь… я тогда погорячился, — тихо начал он, поглядывая на дверь. — А точнее, не погорячился, тут другое дело. Картина твоя моей супруге не понравилась. — Моторин перешел на шепот. — Ревнивая она у меня — жуть! к каждому кирпичу ревнует. А тут такое изображение… Сам должен понять…

Щуплый помрачнел.

— Выходит, ты хочешь вернуть мне «Графиню»? Так, что ли?

— Выходит, так.

— Эх ты, покупатель! А хвалился: я, я, у козе хвост оторвал!

— Какой хвост?

— Такой. Поговорку про хвастунов не знаешь? Иные наобещают, а сделать ничего не сделают. Вот про них и говорят: «Кто я, у козе хвост оторвал». В насмешку. Ты тоже: куплю, куплю! А пришло время расплачиваться — в попятную.

— Да пойми ты, супруга не одобряет. Войди в мое положение.

— Тут в своем положении не знаю чего делать, а ты мне свое подсовываешь. Нет уж, будем каждый в своем положении.

Из дома вышел Батюня, поздоровался с приезжим и спросил:

— О чем тары-бары?

— О дефиците, — ответил Моторин и объяснил положение дела. Щуплый долго молчал, потом вздохнул и откровенно признался:

— Не везет мне с этой «Обнаженной». Восьмой покупатель отказывается. А мне её за полсотни всучили — навеселе был… Хоть бы за десятку продать. Возьми за десятку.

— Не-е-е…

— За пятерку.

— Не-е-е…

— За трешку.

— Не-е-е… Жена копейки не дает, а лично сам я здорово поизрасходовался, опустела заначка.

— Отдашь, когда будут, — продолжал уступать Щуплый.

— Ладно, разбогатею — привезу тебе трешницу, — согласился Моторин и повернулся к Батюне: — Принести, что-ли? Поглядишь…

— Неси, — кивнул тот.

Никита ушел за картиной. Минут через пять он вернулся с пустыми руками.

— Хана «Графине», — сказал он. — Анисья ее в клочья