Регистрация - Дмитрий Глуховский

— А сколько тут еще до ресторана?

По вагону грохотали голоса, шаркали ботинки. Ульяна от телефона не отлипала, это ее не касалось, пока не стало совсем громко.

— Опачки! Добрый вечер!

Ульяна подняла голову. В проходе зависли двое солдат, заглядывали к ней в купе. Поймали Ульянин взгляд, втиснулись. Один был пустоглазый, жуткий, с тщательно сделанным пробором в русых волосах. Сразу видно, что маньячина. Другой — острижен под бобика, лихой, и видно, что дурак. Бабка сразу свою снедь рукой прикрыла. Но солдатам тут не бабкиного было надо. Тот, который лихой балбес, крутанулся на поручне, как мартышка на ветке, и ловко приземлился рядом с Ульяной.

— Тож до Москвы?

— Пустоглазый собой выход перегородил.

— И мы вот. С побывки едем.

Он уже дотрагивался до ее голого колена своей шершавой зеленой формой, дышал на нее пивом и еще кислятиной какой-то. Бабка вся съежилась, побледнела. Ульяна отодвинулась. Стала смотреть в окно.

— Восемь часов ехать! Скучно же одной будет, че ты, ну?

— А мы скучать не любим, — поддержал его пустоглазый.

Третий солдат, белобрысый и плечистый, прошедший уже было мимо, вернулся, заглянул через плечо товарища к ним в купе тоже — посмотреть, чем все дело кончится, а может, и поучаствовать. То, что он увидел, ему понравилось. Он протолкнулся тоже внутрь, подвинул бабку, схватил без спросу у нее яйцо, кокнул его о край стола и начал шелушить скорлупу, по-хозяйски оглядывая и Ульяну тоже на предмет распаковки. Она это все краешком глаза по-женски видела, не оборачиваясь на них. С такими бешеными — как с бродячими собаками: осторожно надо.

— Ты если мамки стесняешься, это, айда с нами до вагон-ресторана, гульнем! Что ты тут печеньки сидишь одна слюнявишь, как сиротка? Хорош... Накормим нормально, напоим, это самое...

Тут как по канату над ямой надо пройти: вежливо им отказать, так, чтобы им нечего было предъявить ей, но при этом отказать прочно, чтобы у них не было зацепки-надежды. Ни вправо не свалиться, ни влево. Типа как с ночной бухой гопотой, только еще аккуратней. И не смотреть им в глаза.

— Не, спасибо.

— Да че ты такая неласковая-то?

Мимо проходили какие-то люди, даже были и крепкие мужики, заглядывали в купе, а ничего там такого не видели. Зеленая форма так действовала на всех, она вокруг слепую зону создавала. Солдаты эти были в своем праве, и люди в обычной одежде боялись с ними заговаривать. Форма их пахла бедой: дымом, железом, спиртом, больной головой, мертвечиной. Все чуяли, чем пахнет, никто не хотел заступаться за Ульяну.

— Ну от тебя убудет, что ль? — он взялся за ее коленку.

Она отдернулась.

Жуть и оцепенение. Надо было срочно делать что-то. Надо было заступаться за себя самой, раз больше никто не хотел. Она повернула голову, посмотрела на обоих так, как во дворе на шпану смотрела — ебнутая, не связывайтесь.

— Потому что неинтересно! — отозвалась она. — Двигайте дальше, куда там шли.

Брякнула — и как будто опять отсюда, из купе — в подвал к ним с Кристинкой попала, в последний рабочий вечер. Опять сгустилось то известное уже Ульяне предчувствие непоправимого. Бессилие защекотало каждую маленькую мышцу изнутри, не стало сил держать спину прямо. Вот опять она на путях, вот опять летит на нее поезд, только в этот раз он ей не планы на будущее сломает, а всю вообще жизнь вдребезги разнесет, размажет по рельсам. И ничего она не сделает, и никто не поможет.

Бабка задергалась, как будто пыталась уйти, но не ушла и затихла.

— А че ты сразу на выебонах-то, зай? — с места завелся тот, который притерся к ней. — Мы тут с пацанами, если че, воевать едем. Родину защищать, пойми. Таких вот... Как ты. А то придут пиндосы и порвут тебя, как тузик грелку.

Они переглянулись оживленно. Может, представили себе, как пиндосы будут Ульяну рвать и воодушевились.

Они были страшные, да, но страшными их сделала война. Та же война, на которую Саша ушел. Не страшней Саши они были, значит. И почему вообще она должна была их тут терпеть, отворачиваться, поджиматься, как эта бабка, в ракушку лезть, если он там?! Вскипело.

— А ты за меня-то не бойся, — зло сказала ему Ульяна. — За меня мой воевал. А вы себе своих поищите, за кого воевать. В другом месте.

И что-то сразу у них в лицах переменилось. Были у них до этого в лицах жестокость, остервенение, желание хапнуть жизни напоследок, и понимание, как им по-быстрому, пока поезд не доехал, отхватить ее — через водочное марево, через бесстыдный мясной угар; а тут споткнулось. Похоть схлынула, и все понимание сломалось. Перебила им аппетит. Осталась только жестокость, а добавились к ней растерянность и недоверие.

— Это где у тебя он воевал, интересно? — спросил аккуратный.

— Часов Яр. Месяц был «бп», только нашелся, вот еду к нему в госпиталь в Москву.

Они переглянулись. Узнали название — Часов Яр.

— И что... Как он? Твой? — вдруг обычным человеческим голосом, без куража, без пьяни и без брони, сказал тот, который под бобика.

Ногой он все еще прижимался к ее коленке, но теперь это было не жутче и не гаже касания к чьей-то посторонней ноге в автобусе. Как будто просто случайного попутчика жизнью придавило.

— Еле вытащили.

— Ну... Ясно, че. Ладно тогда... Удачи.

Балбес начал подниматься со своего места. Белобрысый, не дожевав яйца, тоже засобирался. И только этот, жуткий, не хотел сдаваться.

— Что за госпиталь? — все допрашивал он. — Адрес знаешь?

— Вишневского. В области филиал.

— А если проверим?

— Проверяй. Лазаренко Александр Витальевич.

Ульяна смотрела на них — каждому нагло заглядывала в глаза, совсем страх потеряла. Такое было у нее чувство... Огромной правоты и огромной силы. Тысячапроцентной прямо силы и тысячапроцентной правоты. Это Саша ее своей правотой наделил, он за эту правоту кровью заплатил, а не деньгами, и его кровь теперь была для Ульяны как оберег. Она неуязвимой благодаря Саше сделалась.

— Да ладно тебе, Женек. Хорэ. Нормальная она, наша.

Наконец и маньяк этот пустоглазый тоже от нее отказался, хотя и нехотя, бросив на Ульяну из прохода прощальный вожделенный взгляд, но такой, не как мужчина на женщину смотрит, а как волчара — на овечью глотку.

Белобрысый откланялся