Регистрация - Дмитрий Глуховский

сейчас идут в штурма, пускай он своей кровью искупает там это преступление, пускай он становится там плечом к плечу с теми, кого он подставил, и перед ними отвечает! Знаете, как Высоцкий пел — пусть он в связке с тобой одной, там поймешь, кто такой... А вообще, давно пора отменить этот мораторий, потому что время сейчас непростое, а, я думаю, тут никто не будет спорить со мной, что непростое время требует непростых мер! Вот чего нам по-настоящему не хватает, так это СМЕРШа не хватает нам для борьбы с такими вредителями, чрезвычайных мер нам не хватает, сталинских! Были бы у нас руки развязаны, мы бы эту кампанию выиграли бы еще три года назад! Но нет...

Ульяна слушала вполуха, думала о Саше, и только когда там штурмовые части упомянули, тогда подключилась, а потом опять поплыла. Хотя радио надрывалось, нового там ничего не говорили, поэтому это все было Ульяне как шум мотора, как шум прибоя. А вот баба в кофте вдруг врезалась:

— Слушайте, ну можно музыку уже какую-нибудь поставить, ну уже тошнит же от этого от всего, ну в самом деле!

— Бородатый мужик сразу развернулся к ней всем телом.

— От чего это «от всего»? От чего это тебя тошнит тут?

— Да от того самого, «от чего»? — ответила ему баба. — Ну четвертый год уже пошел, сколько можно во всем этом вариться! Да и вообще! Тебя самого-то не тошнит, что ли?

Бородатый собрал кулаки у груди, хрустнул костяшками, улыбнулся ей нехорошо так, криво.

— Меня-то? А я тебе скажу... Слышь! — он протянул руку к водителю и тяжело хлопнул его по плечу. — Вон там сейчас пост ДПС будем проезжать, перед МКАДом — останови там. Мы выйдем с дамочкой. Пусть она в отделении расскажет, от чего ее там тошнит.

— Че, реально, что ли? — растерянно спросил водила.

— Реально!

Ульяна глянула на выступившую тетку. Лицо у нее было встревоженное, участливое и усталое. Это вообще-то женщина была, а не тетка, если уж присмотреться.

— Реально!

— Я никуда не буду выходить! — неуверенно сказала женщина. — Я до конечной еду!

— Она говорит, что ей не надо, брат, — передал бородатому водила.

— Значит, так! — тот поднялся со своего места, уперся загривком в потолок, сгорбился, и от этого стал еще злее. — Машину остановил. Я ясно выражаюсь? Или ты тоже хочешь с ней выйти сейчас?

— Да на каком основании?! — запротестовала женщина.

Девочка-рейверша сняла на секунду-другую наушники — видно, бородатый своим рычанием влезал в ее музыку — послушала, о чем речь, обратно их нахлобучила и отвернулась. Студентик только еще глубже закопался в телефон, голова в плечи даже ушла. Мать сосредоточенно гладила по голове скуксившегося ребенка, поправляла ему соску. Дед как был в отключке, так и оставался.

— А я дружинник, вот на каком! — от ярости сипло произнес мужик. — Ты меня еще за основания тут допрашивать будешь? Я за ленточку гоняю к нашим пацанам, гуманитарку им туда вожу, шеей своей рискую, пока вы тут ищете, кому жопу свою продать, а ты мне еще за основания предъявы кидать будешь? Останавливай давай, слышь!

Женщина потерянно и жалко озиралась: искала, на кого в этой маршрутке она могла бы опереться, за кого подержаться хотя бы, а водитель уже, испугавшись, подруливал к посту ДПС. И за Ульяну она зацепилась глазами, и Ульяна узнала в них то самое свое недавнее предощущение неизбежной и непоправимой беды, от которой ее спасла одна только Сашина стальная правота.

Но теперь правота исходила, как жар от доменной печи, от этого свирепого мужика. За себя-то Ульяна еще могла в печь рискнуть, броситься, а за женщину эту — не было готовности. Надо было ехать к Саше, нельзя было тратить себя на лишнее. Ульяна, чтобы поприжать свои человеческие колебания и не вступаться за тетку, беззвучно припомнила ей еще, как ту тошнило «от этого от всего» — а «от всего» ведь значило — и от всех тех парней, которые без прикрытия стратегических бомбардировщиков шли на украинские пулеметы, от таких же, как ее Саша; а значит, и от Саши самого ее тошнило. Так? Так. Ком в горле. И тут Ульяна ощутила, что этот жар, который от мужика исходил, из топки, больше не обжигал, а согревал теперь ее. Надо просто было вместе с ним обидеться, и не растерять этой обиды от жалости к посторонней бабе.

Она расцепилась с теткой взглядами, отвернулась от нее к окну. Маршрутка тормознула, тетка попыталась задержаться в салоне, но это все было уже какое-то слабое копошение; бородатый уверенно схватил ее за запястья и вытолкнул наружу, к озадаченным ментам.

— Да это что же... Сумку мою, сумку! — визгнула она.

Тут дед очнулся и передал ей кошелку, которую тетка не успела забрать. Все-то он, оказывается, слышал и понимал, только притворялся, что в никуда смотрит. Водитель дождался отмашки бородатого. Скользнула по железным полозьям дверь, ножом отрезав звуки. Ульяна еще обернулась случайно через плечо на тетку — было беспокойно за нее все-таки, что ей там сейчас сделают, и стыдно отчего-то тоже было. И тогда, чтобы не запинаться об эту всю неприятную сумятицу, не застревать в ней, она сказала себе — вслух, чтобы самой услышать это внешним голосом еще раз:

— Его ранили там... А ее тошнит...

И стала смотреть вперед. И все тоже стали смотреть вперед, или в телефон, а назад оборачиваться перестали; и друг другу в глаза тоже больше на всякий случай не глядели. Чего там глядеть-то?

— И напоминаю нашим уважаемым слушателям, что мы проводим сбор средств в поддержку наших бойцов на передовой, собираем на бронежилеты, в первую очередь для штурмовых частей, которые сейчас ведут боевую работу в Торецке... — гулко продолжило в тихом салоне радио. — Вам, может быть, только кажется, что это где-то там, далеко, что это вас не касается, но, между прочим, от Москвы до Торецка на машине — всего четырнадцать часов, и сегодня наши парни сражаются там для того, чтобы все это зло, которому они противостоят, не пришло в наши города. Четырнадцать часов, вдумайтесь! Нам остается собрать чуть больше полутора миллионов рублей, чтобы закрыть эту партию, и она уже завтра сможет отправиться за ленточку...

А маршрутка пока катила дальше — мимо бетонных бантов эстакадных развязок, мимо дырявых