Регистрация - Дмитрий Глуховский

так простецки. Это все тоже присутствовало, конечно, если уж быть с собой до конца честным, но земного и шкурного тут было процентов двадцать, а другие восемьдесят — экзистенциального-принципиального. Окей, тридцать на семьдесят.

На семьдесят Максиму было грустно, что тектонические плиты расползались, что Евразия раскалывалась, что Россия опять отходила Орде. А главное, потому что Орде она отдавалась похотливо, испытывая явное облегчение от того, что можно было наконец скинуть строгое и тесное европейское платье, злорадствуя над своими разочарованными западными попечителями, да еще и их же самих, исключительно чтобы поглумиться, обвиняя в своем разврате и дебоше. Дескать, вот чего вы добились вашими ограничениями и запретами: до изнеможения довели! А сами-то имеете ли право нас учить, с вашим-то лицемерием, с вашими-то тайными извращениями, да не вы ли это нас убаюкали обещаниями, а усыпив, в волшебном нашем сне над нами и надругались, нас растлили! Растлили-с.

Тут, конечно, ничего нового не было. Это все было в русской традиции представления любого своего греха как ответа на чужой еще более страшный грех, как акта справедливого возмездия, на котором, следовало считать, сказочке и конец. А любые последствия этого греха, пусть даже и самые катастрофические, предлагалось относить уже к другой истории, никак с предыдущей не связанной, поскольку расположенной на другом витке спирали исторического развития. Да вот только на деле — и именно от нежелания разбираться в причинах и в следствиях дальше того, что было в сей момент выгодно, в России эта спираль спиралью была только по формальным признакам, по движению по оси t, а по сути была кольцом. Бетонным кольцом, до краев наполненным железным фаршем.

Этой вечной русской народной сказки, которую народ рассказывал сам себе, где справедливость заключалась в том, что жертва превращалась в палача, сначала пострадав самозабвенно, а потом в свой черед секя с оттяжечкой, где униженность и возмездие были хвостом и пастью Уробороса, Максим был не читатель и не почитатель. Но на народе он крест ставить отказывался, а надежды свои возлагал на просвещение, которого в России до сих пор так не случилось, а значит, прежде чем разочароваться в народе, надо было на нем это последнее средство еще испытать. Россия пропустила Просвещение, говорил Максим в спорах своим скептически и эсхатологически настроенным друзьям: подменила Просвещение ликбезом. Читать народ научили, а правильных книг не дали. Надо было правильные книги людям в руки дать, и потом еще квиз по их мотивам провести, чтобы материал точно усвоился.

Так что свою работу Максим скромно считал участком передовой всеобщей борьбы за умы и души, а конкретно он сражался за то, чтобы уроки прошлого выучивались, палачи не выставляли себя жертвами, а Гондвана глобального просвещенного мира уцелела. Никому об этом он не говорил, будучи человеком не хвастливым, а вернее, стесняющимся хвастаться, но сам с собою, наедине, так все же считал. Только вот сейчас на западном фронте шли перемены, и перемены эти были не к лучшему.

— Погубили Гондвану, гондоны, — пробормотал вслух Максим. — Какую Гондвану загубили!

В этих упаднических мыслях он и доехал до своего магазина. Запарковался во дворе, посмотрел на себя в зеркало и увидел себя там вдруг потрепанным жизнью малознакомым мужчиной, непохожим на, казалось бы, недавнюю паспортную фотографию. Год за два.

Вздохнул. Вышел.

— Здравствуйте, Максим Павлович! — по-домашнему улыбнулся ему охранник.

— Привет, Валер, — ответно улыбнулся ему Максим и протянул руку.

* * *

Проснулась Ульяна из-за полнолуния поздно. Под утро снилось что-то нехорошее, и нужно было раньше из этого сна выпутываться, но даже в нем Ульяна помнила, что снаружи ее ожидает что-то еще более страшное — потому что настоящее.

Расклеила глаза, очнулась, полежала.

Надо было брать билет. На когда? Открыла железнодорожный сайт, полистала поезда, толком не соображая, но нервничая все больше. Дневным ехать или в ночь? От этого простого выбора стало жарко, она отбросила одеяло. В чем дело? Тут же все ясно: конечно, надо как можно скорей к Саше попасть, повидаться с ним. Это с одной стороны. А с другой — надо себя привести в порядок, нельзя к нему чучелом, да еще с такими новостями и с такими предложениями. Но было еще что-то... Черная стрелочка компаса, которая упрямо указывала, мандражируя, в ту сторону, куда Ульяна смотреть не хотела. Куда?

Она держала в руках тяжелый телефон, в оцепенении глядела на экран. Что-то надо было ей сделать. Что-то она должна была сделать.

Позвонить Сашиной маме, вот что.

Позвонить и обсудить с ней планы. Посоветоваться, договориться ехать вместе. Узнать вообще — а ей-то он дозвонился? А если нет? Ульянин-то он номер помнил, а домашний? Надо ведь тогда его матери сказать, что Саша живой!

Ну нет, засомневалась Ульяна. Не может такого быть, чтобы он домашнего номера не знал; и уж кому-кому, а матери он должен был первой набрать! Точно, набрал. Он ее любит, слишком даже любит, любит и к тому же боится. Вот когда она ему запретила о браке с Ульяной заговаривать, он и лапки сложил. Выбрал мать.

А это что значит? А это значит, что она-то в курсе уже, со вчерашнего дня еще, а сама Ульяне звонить не стала, не стала ей ничего сообщать. Значит, даже такое чудо ее никак не смягчило: как она Ульяну отвергала, так и отвергает. С самого начала Татьяна решила ее ненавидеть, просто так, без всякого повода — только потому что Ульяна ее сына старше, ну и из-за ее работы. Недостаточно хороша для ее сыночка.

За что? Да ни за что. Сука она потому что.

А все же, почему она не сказала Ульяне? Почему не поделилась?

Просто из нелюбви? Нет, тут другое что-то.

Из недоверия. А в чем можно Ульяну подозревать? Чего от нее ждать можно? Что поедет в Москву, что будет настаивать на женитьбе. Ульяна-то ей все честно озвучила, в лоб.

Саша спал еще, видимо. Ульяна написала ему «С добрым утром», послала сердечки, сообщила, что скоро к нему приедет. Сердечки были красные, но не такого цвета, как кровь. Хорошо, что есть смайлики, подумала Ульяна. Их проще слать, чем лепить словами.

Дальше валяться было нестерпимо. Ульяна прыжком поднялась, заходила по квартирешке своей, как по клетке. Зубы расчистила до крови, пока кашу варила — паром ошпарилась, мизинчик на ноге больно стукнула об угол. Хватала телефон, проверяла, отбрасывала. Все ждала, пока Татьяна напишет или позвонит ей, чтобы сказать, что Саша жив. И