Регистрация - Дмитрий Глуховский

малиновым кустам.

— Жалко малину... — пробормотал он оттуда.

— Что хоть ты там бубнишь? — как будто не разобрала Татьяна.

— Малину жалко!

Мать услышала, закивала, заулыбалась, тоже загрустила. Спелись, сердито подумала Татьяна.

— Ой, поди ты, малину ему жалко! Не хватило тебе этой малины за тридцать-то лет! Малины жалко ему, а меня ему не жалко! Впятером в полутора комнатах не хватило тебе? Зимой на сарай гадить ходить! Не хватило? И вот давай, заладили, что одна, что этот! Прицепились к огороду к этому сраному! Да я его ненавижу, понимаете вы или нет, ненавижу! Ведь всю жизнь на нем прогорбатились, то капуста, то картошка, то полоть, то жука колорадского, то слизни эти ваши, парники каждый день туда-сюда, воды натаскай, да сколько можно-то! Это жизнь, что ли то, по-вашему? Нет ведь, ноют и ноют! Ты ведь в первый раз по-людски живешь, у детей у каждого по комнате, в городе, зимой отопление будет, на все хватает, наконец от государства от родного дождались! А он все по малине по своей по червивой! Тьфу!

Виталя, тем не менее, пока он фырчала, обирал себе помаленьку кусты, пихал ягоды в рот. Потом пошуршал к колодцу. Взялся за ворот, отмотал цепь, кинул ведро вниз, оно бултыхнуло где-то в глубине, глухо. Летом вода далеко уходила, сейчас достанет одной грязи. Маткин колодец тоже надо было чистить, она давно просила, но Татьяне было смерть как лень заниматься. Заскрипел ворот и, лязгая цепью, стал вытягивать полное ведро.

— А надо это все было? Вот и дальше жили бы на всем своем потихоньку. Зато было наше, наше, — негромко сказала мать. — А так... На Санечку на моего разменяла.

— Татьяна подскочила как ужаленная.

— Поехали! — завопила она Витале, который втянул голову в плечи еще до этого крика, еще когда бабка свои ядовитые слова выпустила, уже зная, что дню конец.

И, не прощаясь, не дожидаясь, пока муж достанет воды, Татьяна рванулась вон, к машине. Только заворачивая за угол уже, кинула матери, не зная уж, чего еще придумать, как уесть:

— От ведь неблагодарная!

— Та спорить не стала. Отвернулась.

* * *

Еще несколько дней Ульяна просто сидела у себя дома, лежала в кровати, до кухни только доползала и до толчка, жрала чипсы, жрала шоколад, жрала колбасу руками, не мылась, листала рилсы, листала, листала, листала рилсы: обрывки «Камеди», исповеди блогерш, подборки несчастных случаев, милые котята, милые щенята, дети несут всякую сладкую хуйню, челленджи танцев, челленджи липсинка, вся правда о ковиде, вся правда об СВО, вся правда о Путине, вся правда о пришельцах, еще котята, опять собачки, жирафы, вся правда о педофилах, гороскопы, готовка: бесконечный помойный поток, который сначала веселил, потом отвлекал, потом укачивало от него уже, а он все не отпускал, и тошнило, и не было воли остановиться, а только отрубиться можно было, чтобы с утра продолжить. И встать, чтобы поехать в клинику и сделать уже вакуумный мини-аборт наконец, чтобы пустота была, тоже не было сил, так что оно внутри тем временем все нарастало, давило, требовало, и Ульяна зажирала его шоколадом, задабривала чипсами, кормила колбасой.

Крис звонила — скидывала. С мамой — пара слов. Не было ни на кого сил. Все силы ушли тогда: на то, чтобы свет выключить. Себе самой и выключила, получается.

А потом еще раз запиликало.

И Ульяна почему-то сразу подошла, хотя номер был неизвестный, и могли быть мошенники. Просто екнуло — подойти!

— Алло... Уль... Улька...

Это был не его голос, а чужой чей-то... Как будто он ей с того света по медному проводу звонил, и все живое из его голоса по пути отсохло, осталось шелестение какое-то, какое-то шуршание. Но это было именно его голос, Ульяна сразу узнала. Не смогла от неожиданности набрать воздуха и откликнулась тоже сдавленно:

— Саша?

— Улька... Привет... Это я... Смотри... Вспомнил... Вспомнил номер... Это я... Это мне дали... Позвонить... Я просто свой-то проебал...

— Саша, ты как?! Ты где?!

Она вскочила на ватные, отвыкшие жить ноги, забегала по своей клетке. Сердце — трррррр, пульс двести, кишки скрутило от ужаса — судьба разворачивалась, перерешалась по-другому, и Саша, Саша оказался живой, а она его похоронила уже, сука, сколько раз похоронила его, и ребеночка его, не спросившись, выскоблила, а он вот он, и ребеночек жив, и все еще можно отыграть назад!

— Я... Я тут... Вроде, в Москве.

— Что ты там делаешь? Господи, Саша, я думала... Я боялась... С тобой все в порядке?

— Со мной?.. Со мной в порядке. Меня... Меня тут подранило, короче... Я в Москве. Я в госпитале.

— Почему ты не звонил? Почему не написал? Мы знаешь, как тут все волнуемся!

— Да? — растерянно прошелестел он. — А я просто только что проснулся. Я спал.

— Ну слава богу! Слава богу!

— Уля... А ты приедешь ко мне? Я по тебе соскучился...

— Я приеду! Я приеду! А куда ехать?

— Вот. Да... Я дам трубку тут... Другу. Уль... Он тебе скажет. Это его телефон. Мне отдохнуть надо просто. Ладно?

— Саша! А ты...

Но уже ушел телефон к другому человеку, и он сообщил Ульяне, что Саша лежит в Подмосковье, в госпитале Вишневского, в филиале. Этот человек тоже странный был, как и Саша, но потверже, поуверенней. Ульяна забегала по квартире, искала ручку, чтобы записать, умоляла, чтобы не отключались, успела, нашла карандаш, нацарапала адрес, отделение. А перед тем, как повесить трубку, этот человек шепнул Ульяне, что Сашка тяжелый, и что если она едет, то пусть уже едет, не откладывает.

Потом стало тихо.

Ульяна полчаса стояла в душе. Выскочила и первым делом — проверять, было ли это вообще? Не показалось, было.

Тогда она набрала матери. Вывалила на нее все сразу, мешая и путая, тарабаря, запинаясь, заодно сама себе в первый раз вслух рассказывая свою историю — не обрывками, не картинками, а человеческими словами. Сначала про Сашу, потом про увольнение, в конце про беременность, потом снова про Сашу и про беременность опять.

Мама только охала, жалела ее. Пыталась вклиниться, но Ульяне сначала нужно было просто выговорить это все, потому что выплакать-то это она не могла! У нее прямо уши заложило,