Регистрация - Дмитрий Глуховский

заболоченной и обросшей камышом. Комарам тут было раздолье, местные их не чувствовали уже: едят и пусть едят, только у Татьяны каждый раз распухало и чесалось, за это она Бушуиху не любила. За это и еще за многое.

Бушуиха, если и Зимняк с Горой считать, была домов на двести. Тут и вологодские дачники жили — от города час по трассе — и местные, деревенские. В Зимняке больше уже коттеджи были, ну или хоть покрашено, а на Горе, где маткин дом — обшитые доской избы, от времени все черные.

Дома стояли в проплешинах между лесопосадок, за рощами начинались поля, за полями опять леса, и все было до горизонта плоское, как будто господь эту землю бульдозером равнял. Собирался строить что-то, но отвлекся на что-то более интересное, а тут пока что, в ожидании, все само разной плесенью поросло.

Доехали до дома, Виталя хрустнул ручником, Татьяна закряхтела, выбираясь. Альма смотрела на нее равнодушно, чуть-чуть только постучала хвостом. Дверь была приоткрыта, Татьяна шагнула сразу в сени: пахло сыростью и пропаном, стоял вечный полумрак. Ступени в избу перекосило, они стонали. На приступке, которая к чердаку вела, на газете были разложены сыроежки. В углу ждала взведенная мышеловка. Все как и сто лет назад, когда Татьяна девчонкой была.

Дернула на себя вторую дверь, которая в дом. Низкий потолок, запахи щей и ладана, чеснока и старости. На окнах кружево самодельное. На стене ковер и календарь за восемьдесят седьмой год. Это у матери от отца увлечение осталось, высчитывать, какие годы по числам и дням недели совпадают, чтобы вместо новых календарей старые вешать. В восемьдесят-то седьмом отец и жив еще был, и выглядел вот как на фотоснимке на этом, и Тане двадцать лет было только, она еще на другую совсем судьбу рассчитывала, думала, выскочит замуж и укатит из Бушуихи. Но Бушуиха ее далеко от себя не отпустила.

— Мам!

Не было ее тут. Мухи отчаянно жужжали об стекло, хотели вырваться, а внизу подоконник был усыпан сухими трупиками тех, кто до них пытался пробиться через прозрачную стену, своими мушиными мозгами не понимая, что это стена. Гудел и дребезжал бессменный советский холодильник. С улицы поскрипывал винт еще отцом сколоченного краснозвездного самолетика-флюгера на покосившемся шесте, и откашливался Виталя, затянувшись папиросой.

— В огороде, что ли... Мам!

Это вот привычное чувство: не померла ли хоть? Такое странное чувство, между тревогой, облегчением и стыдом за это облегчение, все в кучу, все за миг.

Обогнула дом, вышла в огород — нет, не померла. Вот на скамье сидит, прислонившись спиной к сараюшке, греется на солнце.

— Мам! Ты оглохла, что ли? Зову-зову...

— Ой. Здравствуй, Таня. А ведь пожалуй, что оглохла.

— Я уж напридумывала тут себе, — сердито признала Татьяна.

— Прости. А я и забыла, что вы едете.

— Продуктов тебе вон привезли.

— А?

— Продуктов! Картошку вон, мясо, крупы. Помидоров!

— Да куда? — мать махнула сморщенной загорелой рукой. — Я и то еще не съела, довольно хоть вам на меня тратить!

— Дак что ты не ешь-то? — недовольно сказала ей Татьяна. — Ты ела бы!

— А не знаю, — улыбнулась ей мать беззубо. — Не хотца.

Татьяна стояла над ней, руки в боки. Запущенный огород — тут раньше капуста росла, а тут картошка — теперь весь был в сорняках, в кашке, в осоке, даже и грядки сгладились. Быстро оно все без человека... Протоптано было только к покосившемуся колодцу. Трава шевелилась, шевелились белые волосы, кричали вороны. Мать зажмурилась, задумалась, словно забыла, что у нее гости.

— Стоко тратисся, Таня. Огурцы купи, картошку купи, помидор купи. А вот же огород-то... — она открыла снова глаза. — Сажали бы, свое бы было. Зачем покупать. Нет, покупать они будут. А огород забросили.

— Зачем огород, когда купить можно? — как маленькой, как глупенькой объяснила ей Татьяна.

Мать вздохнула, посмотрела на нее через прищур. Татьяна наконец присела рядом на скамейку. Мать подвинулась, пуская. Показала на парники, в которых теперь росли одуванчики и чертополох, а мутная пленка вся изорвалась:

— Видишь, что с землей. Я-то сама не смогаю. Смогала бы, был бы тут уж у меня порядок. Это разве дело? Сорняки да бурьян. Борщевик! Тоска какая. Ленитесь вы.

— Это слушать Татьяна точно не была готова.

— Мам! Я на этом сраном огороде всю жизнь в раскоряку! Можно, я хоть сейчас не буду?! И ты себе тут глаукому заработала, и отец тут, это самое, помер! Хоть нам-то по людски можно пожить?!

— Дак отец-то что... Мужики ведь хрупкие, — мать пожевала пустым ртом, причмокнула. — А вот вы богатенькие стали.

Дочь развернулась к ней плечами, грудью — голова отдельно у нее плохо крутилась.

— И так тебе не так, и эдак не эдак!

Мать покивала. Полетел шмель, как маленький беспилотник. Залаяли за рекой собаки, сбиваясь на вой. Прошла по границе между маткиным и соседским участками трехцветная кошка.

— Слышно что о Санечке?

— Не говорят ничего, — ответила Татьяна.

— Тут вот помнишь, капуста раньше росла? — мать указала на невидимые грядки.

— Да помню я все! Она тут всю мою жизнь росла!

— Ну дак вот. Ему когда годика три, что ль, было, Санечке, мы слизней с ним пошли с капусты с этой собирать. В первый раз нам с дедом помогал. И надо было их в банку с бензином. Он и говорит: деда, а им нравится бензин? Воняет же. И вот ему отец твой отвечает: нет, они там дохнут. Он тогда их в банку класть перестал, в карман напихал себе, а потом пошел за забор и выпустил в канаву... — она вздохнула. — И что с парнем стало?

— В мужика вырос, — Татьяна поджала губы.

Мать покачала головой задумчиво, глядя в бурьян.

— Это вот когда его в милиции побили, вот он тогда переменился.

— Татьяна набычилась.

— А что такого? Отец-то поди служил! Виталя вон мой служил даже. Он мужчина или не мужчина? Армия, мам!

— Уйди-ка хоть! — отмахнулась от нее та. — Разницы, что ли, не видишь?

Забрел к ним на звук своего имени Виталя с пустым эмалированным ведром: надо было воды натаскать, раз приехали. Почесал зад в синих атласных трениках.

— Здорово, мать!

Полез через высокую траву к кривой яблоне, с дурацкой