Повести современных писателей Румынии - Ремус Лука

не трогало. Сейчас в его душе не было ни покоя, ни примирения, только тяжкий приговор, который он сам себе вынес. Теперь он знал: впредь придется расплачиваться постоянно, каждый день понемногу, кто знает до каких пор? Быть может, он доживет до того дня, когда поймет: он заплатил все сполна. Но настанет ли эта минута?

И с окаменевшим лицом Ион Кирилэ двинулся обратно к краю поля, чтобы начать новую полосу.

1958

Василе Ребряну

ГОРЬКАЯ ЗЕМЛЯ

Перевод А. Лубо.

1

Когда я впервые вошел к ним в дом, мне вдруг стало холодно. Взглянул на печку: она раскалилась докрасна, такой в ней пылал огонь. Не знаю почему, но меня опять обдало холодом. Я поздоровался и сел на лавку у стола, положив рядом меховую шапку. Снег на ней начал таять, и вода потекла тонкими струйками мне под ноги. При виде этого меня снова зазнобило. Потом в голове мелькнула мысль, что, заметив подо мной лужу, хозяева могут бог знает что подумать, и мне стало смешно.

Конечно, это было уж слишком: смеяться ни с того ни с сего. Тем более что я впервые зашел в их дом. До этого, когда из-за плохой погоды нельзя было гулять по улице, мы торчали с Марией в сенях, тешились, как могли, болтали. Чем еще и заниматься, когда молод?

Отец ее Ирофтей с удивлением посмотрел на меня и промолчал. Мать Марии Савета как раз вышла во двор резать курицу. Младший братишка Тикэ спал. Мария покраснела, видать, рассердилась на меня за то, что я позорю себя на людях.

— Ты что, Исайя, смеешься, как дурачок на ярмарке? — спросила она.

Но тут Ирофтей что-то сказал и пошли, как говорится, тары-бары. Пришла Савета с курицей, зажарила ее. Ирофтей выставил на стол бутылку цуйки и, чтобы показать, какой он обходительный, свертывал для меня цигарки. Потом мы принялись за еду. Было уже около полуночи, когда я собрался уходить, и все вышли провожать меня до калитки.

Весь великий пост я ходил к ним домой. Однажды пришли и мои старики, и мы договорились о приданом. На мясоед сыграли свадьбу. Посажеными отцом и матерью были Тоадер Крецу — бывший учитель и его вторая жена.

Должен сказать, что подготовка к свадьбе прошла как по маслу — все обговорили: приданое, помолвку, кого пригласить, сколько купить выпивки, кому быть шафером — вот только с посажеными у нас вышла размолвка. Я и мои старики хотели позвать моего двоюродного брата Ропотэ с его женой Рафилой. А родичи невесты уперлись и ни в какую, то да се, мол, слишком молод, да к тому же партиец, а нам нужен свой человек, чтоб советом помог, когда потребуется, только Крецу и подходит, который им родственник, и если уж мы непременно хотим позвать двоюродного брата, пусть будет вторым.

Так оно и вышло, что в конце концов посаженым оказался этот пузатый учитель, хотя не по душе он был ни мне, ни моим старикам. Но мы не захотели, чтобы со стороны нашей родни вторым посаженым был Василе. Я больше ни слова не сказал и на все согласился. Хотите пузатого Крецу — быть по-вашему, приглашайте. Не срывать же свадьбу из-за посаженых!

Отгуляли свадьбу; на деньги, что гости подарили, мы купили кое-что для дома. Хозяйство-то ведь у нас новое. На первой неделе после свадьбы мы отправились с женой в город за покупками. Все шло как по маслу — жизнь только начиналась. Ссора вспыхнула из-за Мускэлицы, матери моего тестя Ирофтея. С Мускэлицей они все были в ссоре и не разговаривали. Не знаю, как они ее объегорили, подпоили, что ли, или угождали во всем, но только после смерти своего старика Мускэлица записала всю землю на Ирофтея и Савету, и с тех пор они и знать ее не хотели. Даже кормить перестали. Дошло до того, что старухе пришлось побираться по дворам, объедки выпрашивать. Мускэлица жила в старом дедовском домишке в глубине двора. У нее осталось несколько кур да тощая утка, терявшая перья от старости. Была у нее еще дряхлая слепая собака, которая зимой и летом валялась у порога.

Это было все ее имущество. Мускэлица жила там со своей дряхлой уткой и слепой собакой и целыми днями не выходила из дома. Старуха любила выпить да и в голове у нее не все было ладно. Худая — кожа да кости, она вечно чем-нибудь болела. Половину лица занимал огромный черный волдырь. Под глазами, обведенными иссиня-багровыми кругами, свисали большие вздувшиеся мешки. Глаза с воспаленными красными белками смотрели испуганно. На изрытый морщинами лоб спадали редкими прядями засаленные и серые, как конопля, волосы.

Когда мы с Марией вышли во двор, Мускэлица плелась к воротам, чтобы пойти попрошайничать по селу. Увидев меня, она принялась плясать на снегу, щелкать пальцами и орать:

Как на горе высокой

Невесте укрыться нечем,

Одеяло ей соткет женишок,

Как собаку пострижет.

Старуха то подпрыгивала на снегу сразу двумя ногами и щелкала пальцами, шлепая себя руками по коленям и засаленному платью, то задирала ногу и хлопала по ней ладонью, как парни по голенищам сапог во время пляса. Огромная черная опухоль на ее лице так тряслась, что мне казалось: она вот-вот оторвется.

— Да ты, бабушка, пляшешь, как молодайка, — сказал я.

— Пошто не позвал на свадьбу? Опрокинула бы стаканчик за твою беду. Ничего не скажешь, худо ты угодил, сынок. Неужто не нашел ничего получше, чем этот проклятый дом, чтоб ему сгореть? Попал к этим живодерам, пусть отсохнут у них ноги и руки и поразит их холера! Ведь это мое хозяйство, сынок! Хоть ты и не позвал меня на свадьбу, я все одно посмеюсь и попляшу, когда будут справлять заупокойную службу по всем вам и первым делом по Ирофтею. Погоди, погоди, обрушится на вас атомная бомба, а я уж намалюю знак на вашем доме, чтобы прямо сюда попала. Пусть лопнет у вас печенка за то, что отняли у меня землю, и не будет вам счастья в жизни, потому что вы злее собак.

Мы не стали больше ее слушать и вошли в дом. Мускэлица скакала за нами, ее черная шишка подпрыгивала. Она призывала на нашу голову все новые и новые проклятья, пока мы не скрылись за дверью, потом плюнула вслед и задрала юбку выше головы.

Вошли в дом — новая неприятность.