Повести современных писателей Румынии - Ремус Лука

Сперва Мария набросилась с упреками, потом теща принялась молоть языком — зачем назвал Мускэлицу бабушкой, уж не спятил ли я вроде нее, зачем остановился, толковал с ней, орал на все село. И пока я переодевался, чтобы пойти присмотреть за скотиной, они все ругали меня и ругали.

Наш хлев стоял впритык к хлеву Мафтея Шкиопу, и разделял их только ряд толстых бревен. Штукатурка отвалилась, и в щели между бревнами все было видно. В хлеву я услышал, как за перегородкой во весь голос распевает Соломия. Вот ведь как бывает, подумал я, Соломия тоже чужая в доме, а ей хоть бы что, хотя мужа ее Никулае забрали в солдаты. Соломия работала, как мужик, и в поле и дома, да еще ходила за общественными быками, которые стояли у них. Меня даже досада взяла слушать, как она заливается.

На другой день злобы у моих родичей вроде бы поубавилось, и я принялся пилить дрова под навесом, так как повалил снег. Пилю я, значит, дрова и вдруг вижу, подходит Тикэ. Я сразу смекнул, что его подослали Мария с тещей. Он молча прошел мимо, забрался по бороне на стропила и уселся там на жердях, спрятанных от непогоды. Гляжу я на него, а этот выродок ни с того ни с сего вдруг начинает кроить мне рожи, сует пальцы в рот и растягивает губы, скалит зубы, выворачивает веки и закатывает глаза, как припадочный. Я чуть было не запустил ему чем попало в башку, но потом меня разобрал смех. Стоит ли связываться с ребенком. Взялся за пилу и больше не обращал на него внимания. Глядел только на опилки, которые сыпались мне на постолы, как мука.

Увидев, что я на него не гляжу, Тикэ окликнул меня:

— Дядя Исайя…

— Что, Тикэ?

— Ничего.

Потом снова:

— Знаешь что, дядя Исайя?

— Что?

— Ничего.

Помолчал немного и опять за свое:

— Дядя Исайя, знаешь, что я хочу спросить?

— Что спросить?

— Ничего.

Я засмеялся, потом опять слышу:

— Дядя Исайя!

Тут уж я прикинулся глухим.

— Дядя Исайя. Ты что, оглох? Тогда я буду называть тебя дядя Иоца. Дядя Иоца. Эй, дядя Иоца… а! Иоца! Иоца! Исайя! Исайя! Ваше превосходительство Исайя. Осел Исайя. Буйвол Исайя! Корова Исайя. Коза Исайя! Конь Исайя!

И все в этом роде, а потом как завопит:

— Ой, дядя Исайя, держи меня, пожалуйста, держи. Лови меня скорее, дядя Исайя.

Я поднял голову и вижу, мальчишка висит вниз головой. Вертелся там наверху и сорвался. Хорошо еще зацепился портянкой за жердь, не то упал бы и раскроил голову. А теперь вот висит как миленький.

— Дядя Исайя, сними меня поскорее, а то упаду. Сделай милость, дядя Исайя!

— Сниму, коли скажешь, кто тебя подослал.

— Скажу, скажу, только сними, упаду ведь.

— Нет, ты сначала скажи кто.

— Скажу, только сними. Сними меня, дядя Исайя. Мама меня послала, мама. Ну, снимай скорее.

Кровь прилила ему к голове, и он покраснел, как свекла.

— А зачем она тебя послала?

— Посмотреть, работаешь ли, и сказать ей. Сними же меня наконец, дядюшка Исайя.

Я подхватил его и поставил на землю, а потом дал такого пинка, что он полетел кубарем вопя, что я его убиваю.

Так прошла вся зима, я батрачил как проклятый, а тестя с тех пор, как я появился, вообще дома было не застать. Он разгуливал как барин, руки в карманах, сигарета в зубах, целыми днями трепал языком или дулся в карты. Он не мылся и не брился по две-три недели, пока не наступало время идти в церковь. Там он проталкивался брюхом вперед в первые ряды, где стояли самые почтенные люди села, и храпел до конца службы. Кроме того, я приметил, что новые родичи кормили меня не тем, что ели сами. Не говорю уже о деньгах. В кошельке у меня никогда гроша не было… не то что у других мужиков. Даже на ярмарку меня не посылали, боялись, что утаю чего-нибудь из выручки.

Наступила весна, и пришло время выходить в поле. Теща предупредила, что в первое воскресенье весны все мы должны пойти в церковь помолиться за хороший урожай. Тесть чуть не лопнул с досады, он всего неделю назад был в церкви, и ему было лень тащиться туда снова. В конце концов пришлось все же пойти.

Все было как обычно: тесть дрых до самой проповеди, потом священник поднялся на амвон и стал стращать нас, тыча, по своему обыкновению, пальцем в лики святых на стенах.

— Чада мои возлюбленные, так называемые христиане и, к сожалению великому, мои прихожане… Взгляните на лик вон на той стене, — кричал священник, засучивая рукава рясы и показывая на икону. — Может, теперь ужаснут вас ваши грехи и страсти, овладевшие вами по дьявольскому наущению, — гремел он утробным голосом, — может быть, теперь вы покаетесь в ужасных злодеяниях и мерзости, в которых погрязли.

Священник умолк и уставился с амвона на моего тестя, который спал, привалившись к клиросу, засунув руку за пояс и широко разинув рот. Вдруг батюшка возопил так, что задрожали стекла:

— Я только что читал вам из святого Евангелия, но могу поклясться, что вы ничего не уразумели. Потому что многие из вас дремлют, а иные спят и не просыпаются, пока я не возвышу голос и не стукну как следует кулаком по амвону.

Тут кто-то ткнул тестя в бок, он пробудился и принялся протирать глаза и зевать так, что чуть челюсти себе не свернул. Тогда батюшка завопил еще громче:

— Теперь я хочу еще раз растолковать вам учение Спасителя нашего. Но предупреждаю, слушайте терпеливо и внимательно. И если во время проповеди кто-нибудь из вас заснет, как Ирофтей Ламбру с разинутым ртом, так что мухи туда влетают, я запущу тому в голову Часословом.

Ну, что тут скажешь? Я было засмеялся, но потом застыдился и опустил голову. Теща выбежала из церкви. Не стерпела, значит. Батюшка продолжал свою проповедь, пугал нас котлами со смолой и не спускал при этом глаз с тестя.

Вы, конечно, думаете, что тесть после службы пошел домой? Какое там. Двинул прямо в кооперативную лавку. Знал, что его ждет. Где он шлялся, что делал — ума не приложу. Пожаловал поздно ночью и завалился дрыхнуть в сарае.

Утром, когда я уже успел погрузить плуг в телегу и запрячь лошадей, он только продрал глаза и вошел в дом. Как только не костила, не позорила его теща… Мамочка, моя родная! Все село сбежалось на ее крик.

Небо