Повести современных писателей Румынии - Ремус Лука

сам обрабатывал свои поля. Держал двух-трех батраков, часть земли сдавал в аренду и жил как у Христа за пазухой. И знаешь, что он сделал? Жулик был отменный! Продал небольшую часть земли родичам за бесценок при условии, что они будут каждый год отдавать ему половину или около того урожая. С каждым в отдельности договорился. А коли времена переменятся, как он говорил, тогда они должны будут вернуть ему землю обратно.

Мои-то тесть с тещей тоже считали себя его должниками, потому как им он тоже выделил кусок земли у Сомеша. Каждый год Крецу приезжал к сбору урожая и выбирал, где кукуруза получше уродилась. Он же распоряжался и тем, когда мы должны ее удобрять. А как ты думаешь? Чтобы землица не истощилась.

Лично мне вся эта история была не по нутру, прямо тебе скажу, но я не вмешивался. Они завязали этот узелок, они пусть его и развязывают! И так все осточертело. Я чувствовал, что если так будет продолжаться и дальше, то я сойду с ума или что-нибудь натворю.

Помню, в тот вечер я пошел к своим старикам. Давно не был дома. Родителей я не забывал, нет, но — то недосуг было, то случалась какая-нибудь очередная история, и мне стыдно было показаться им на глаза. И так пролетали дни за днями, похожие друг на друга, как черные овцы, а я все к ним не наведывался. А тут вдруг, представь, отчаянно по ним соскучился. Мама бросилась меня целовать, причитая, словно явился я с того света.

«Исаиюшка, деточка, малыш мой любимый», — и все в таком духе.

Принялась она меня обхаживать, проверять, не грязная ли у меня рубаха, чистый ли сам, спрашивает, что мне сготовить из того, что люблю.

Что тут скажешь, и у меня сердце оттаяло, остался бы навсегда возле нее. Мама она всегда мамой остается! Только она знает, что требуется ее ребенку. Тут же приготовила мне на скорую руку блинчики. Отец пошел за цуйкой, мама зарезала курицу. Они так хлопотали вокруг меня, словно я маленький или больной.

Потом мама принялась выпытывать, как мне живется. Ну что ей скажешь? Ничего не стал говорить. Сама знает. Ежели все село слышало, как маме не знать? И она снова начинает причитать. Пришел отец с цуйкой, мама подсластила ее и поставила на стол, принесла еду. Стали мы есть, чокаться и посреди ужина вдруг слышим стук в дверь. Как ты думать, кто это был? Василе Ропотэ, двоюродный братишка.

— Худая у тебя теща, племянничек, — говорит ему отец.

— Ничего, дядюшка, — отвечает Василе, усаживаясь за стол. — По мне пусть хоть совсем на нет сойдет. Провались она, эта теща, коли слишком раздобреет, тоже не ладно ведь, верно, братишка?

— Как тебе сказать? — отвечаю я. — Вроде бы так.

Ты, может, слышал, — про наш обычай, если кто в дом входит и застает хозяев за столом, ему непременно напоминают о теще. Если трапеза подходит к концу, говорят, что теща у него худая, а если хозяева только что уселись за стол, говорят, что теща здоровьем пышет. Так уж у нас водится.

Разговорились мы, а двоюродный брат опять повел речь о коллективном хозяйстве. Я было снова завелся и начал ругаться, но он успокоил меня, предложил потолковать по-хорошему.

Ну что ж, коли на то пошло, давай поговорим. И стали мы судить да рядить, а двоюродный брат все объясняет да, растолковывает нам, как что будет в общем хозяйстве. Уверяет, что тогда люди даже думать будут по-иному, не так как теперь. Он все говорил, а мы с отцом, да и мама вставляла словечко, старались его переговорить, но он упорно стоял на своем, и по его словам получалось вроде бы лучше. Мы его валили на землю, а он опять вскакивал на ноги, как кошка.

Потом отец притомился и, я приметил, задремал. Они с матерью прилегли отдохнуть и заснули под наш разговор.

Когда мы остались вдвоем, Василе взялся за меня как следует и начал растолковывать мне все как по книге. Какая у меня жизнь с тестем, тещей и землей, как я гну на них спину, а проклятые старики ничего не делают, только блох давят. И обо всем, что касается коллектива. Подсчитал даже, сколько бы я получал, если бы работал в коллективном хозяйстве. За один год дом бы построил.

Проговорили мы с ним до петухов. И поверь мне, в голове у меня наступило просветление. Василе открыл мне глаза. На все: на землю, на мой домашний ад, где я был всего лишь слугой.

С тех пор я ни с кем не заговаривал о коллективе, но стал о нем думать.

Так прошло лето. У нас на селе все чаще поговаривали о коллективном хозяйстве, утверждали, будто несколько человек уже записались. Наступила осень. Как-то мы с женой еще затемно отправились убирать кукурузу. Было часов одиннадцать утра, когда я заметил, что к нам едет Крецу — посаженый, лучше бы я его не знал. Он ехал на нашей телеге и хлестал лошадей так, будто за ним гнались немцы. Я сразу понял, зачем он пожаловал.

— Слышь, Мария, — говорю я жене, — едет Крецу, но заруби себе на носу, я не дам ни одного початка. Не понравится, пусть жалуется.

Мария, конечно, набросилась на меня с упреками, мы мол, себя опозорим, все годы давали, земля его.

Пока мы переругивались, Крецу остановил телегу у груды кукурузы. Слез с телеги и крикнул нам:

— Эй, ребятки, подсобите нагрузить телегу.

Эта дура, жена, сразу же кинулась ему на подмогу, принялась наполнять корзины початками и вываливать их в телегу. Я притворялся, что не замечаю его. Смотрел только на лошадей в пене и слушал, как они бьют копытом и грызут удила. Этому чертову толстяку и в голову не пришло дать что-нибудь поесть бедным животным. Гнать-то он их гнал! Ни дна ему ни покрышки, думал я.

— А ты, сынок, не хочешь подсобить, чтобы мы быстрее погрузились?

Ты слышал — «погрузились», будто он грузил. Жена тоже принялась кричать, чтобы я шел помогать. Сам не знаю почему, но отставил я свою корзину и пошел. Грузили мы грузили, и мне было жалко каждого початка. Я пахал, я сеял, а теперь сам отдаю ему. Но я не вымолвил ни слова, словно кто-то заколотил мне рот гвоздями. Нагрузили мы повозку, а он уселся сверху и говорит:

— Полезай и ты, сынок, садись сзади, поможешь мне разгружать…

Да будьте вы прокляты, те, кто его породил!