Повести современных писателей Румынии - Ремус Лука

— Эй, ты, боров! Не довольно ли с тебя, что я ее посеял и собрал, ты хочешь еще, чтобы я отвез ее на мельницу, смолол, а тебе осталось только проглотить, а вот лошадей покормить тебе и в голову не приходит.

И змеи снова впились мне в сердце так, что я завопил, кровь бурлила во мне, горели ладони и пятки. Я кинулся и опрокинул телегу с кукурузой, со всем, что в ней было. Испуганные лошади пустились вскачь. Только облачко пыли взвилось вдали. Не знаю уж, как они добрались до дома.

Мария надулась, а я не пытался помириться с ней. Коли ты такая же бессловесная, как твой отец, пусть тебе будет хуже, подумал я. Какого черта! Ведь видела, что моя правда. С тех пор как полдничали на кукурузном поле, мы ни одним словечком не обмолвились. Потом она встала и пошла к Соломии, которая ворошила отаву на своем участке через три надела от нашего. Оставшись один, я постелил под голову какую-то ветошь и лег отдохнуть. Думаешь, уснул? Как бы не так. Место было песчаное, и меня донимали муравьи. Они лезли на меня, и как я ни отбивался ногами и руками, они снова наползали и кусали куда попало. Полежал я так с четверть часа и вдруг слышу, зашуршала кукуруза. Это были жена с Соломией.

— Мы пошли купаться, — пробормотала сквозь зубы Мария.

— Пойдем Исайя? — предложила Соломия.

А почему бы и не сходить, подумал я. Вода еще не очень холодная, хотя уже осень…

Пошел. Женщины схоронились в ивняке, чтобы раздеться. Я стаскиваю рубаху, засучиваю подштанники, чтобы не мешали плавать, и вхожу в воду. Подходят и женщины, груди колышутся, на них только фартуки, повязанные вокруг талии и пропущенные между ног, чтобы прикрыть причинное место. Прежде чем окунуться, они пробуют воду ногой и визжат, будто она ледяная, но потом все же заходят в речку. Побултыхались они у берега и поплыли ко мне, а когда подплыли совсем близко, Соломия принялась брызгаться и обливать водой сначала меня, а потом Марию. Я отвечаю ей тем же: брызгаю ей прямо в лицо, она визжит, увертывается, и груди у нее колышутся, трепещут. Мария-дурочка, молча уставилась на нас и ничего не говорит, а я, чтобы досадить ей, продолжаю заигрывать с Соломией, и мы все ближе и ближе подбираемся друг к другу. Брызгаемся и подбираемся. Все ближе, все больше воды — целые водопады воды, пока она совсем нас не скрыла. Потом вдруг чувствую, что Соломия совсем рядом и ощущаю ее руку на теле. Тогда я хватаю ее за талию, поднимаю над водой, и она валится на меня, и ее груди прижимаются к моей груди. И какие груди, так бы и впился зубами — как в спелое яблоко летом, когда мучает жажда, так и кусал бы. Мы оба погрузились под воду. Я быстро выныриваю, и она вслед за мной, совсем запыхавшись. Наконец, оглядываюсь и вижу, что Мария плывет к берегу.

— Опять поругались? — спрашивает Соломия, и в глазах у нее смешинка.

Я пожимаю плечами. Соломия больше ничего не говорит и плывет, окликая Марию. Та останавливается, оглядывается, и Соломия нагоняет ее. Я поплыл вслед за ними и все сравнивал их. Спору нет, Соломия красивее жены, но стоит ли рушить семью с чужой бабой, да и вообще с ними связываться. По правде говоря, я не особенно до них падок. Поэтому я перестал обращать на них внимание и продолжал купаться.

Скоро мы оделись и снова взялись за кукурузу. До вечера не сказали друг другу ни слова. Сразу после ужина я лег спать. Мария похлопотала еще по хозяйству и тоже легла в постель. Я почувствовал, что она хочет меня обнять и притянуть к себе, но притворился, что сплю. Мария томилась и не находила себе места в постели. Потом стала ворочаться и ругаться сквозь зубы. Сердце ее наполнилось клейким и тяжелым ядом ненависти.

Мы управились с уборкой, осень быстро пролетела, ее мглистые тени замерзли. Подул пронизывающий ветер. Становилось все холодней, пошел снег. Помню, в том году зима наступила очень рано.

Зимой работы у людей стало поменьше, и они чаще сидели по домам. Вот тогда-то и взялись вплотную за организацию коллективного хозяйства. Двоюродный брат Василе и Бодэу ходили по селу. Многие вступили. Мои родичи записались почти все, и Василе конечно, в первую голову. Были в селе и такие, кто не пожелал, побоялся расстаться с землей. Василе ходил из дома в дом днем и ночью. Устроил в школе собрание и все старался растолковать на примерах. Помню, он рассказывал тогда что-то о земельных наделах, о каких-то новых методах работы и сказал, что наделы наши сольются вместе, как мужик с бабой. Услышав такое, многие засмеялись, другие опустили глаза. Только Бэлцуй закричал так, что стены задрожали:

— Постыдись! Земля-то святая, а ты ее сквернишь такими вот словами. Свинья! Постыдился бы!

И Бэлцуй вылетел из школы, как снаряд из пушки, хлопнув дверью. А Василе продолжал рассказывать. Говорил рассудительно и мудро, как старик, и высказывал все наши задумки. Высказал все, что мы думали о колхозе и как мы прикипели к своей земле. В точности как мы думали. Рассказал о тракторах, о том, как будет с работой, с дележом, с доходами. Одним словом, все как у нас теперь.

— Я такой же крестьянин, как и вы, — говорил он, — разве я могу подстроить вам какую-нибудь пакость. Не могу же я сам желать себе зла? Плохо, что нет среди нас старого Лункана, — добавил Василе. — Он сказал бы вам тоже самое.

Услышав о Лункане, люди оживились. Старика у нас уважали. Жалко, что тогда не было его на селе.

Вот так прошло у нас собрание. Люди разошлись по домам и стали думать.

И впрямь, был бы старый Лункан, в деревне все обернулось бы по-другому. А так вот что вышло. В селе стал верховодить Бодэу. Он был постарше, а мой двоюродный брат Василе, как более молодой, остался в стороне. Бодэу был туповат, не умел обходиться с людьми, и они его недолюбливали. Отец его тоже умом не отличался. Люди смеялись, будто этот придурок умер от укуса овцы. Недаром говорится, что яблоко от яблони недалеко падает: сынок, видно, пошел в папашу. Знаешь, что он однажды учудил? Заявил, что