Повести современных писателей Румынии - Ремус Лука

на крышу, словно задумал проломить ее. Он валил все сильнее и гуще. Вскоре лампу потушили, и дом стал похож на черную глыбу. Снег падал и падал на крышу, придавливая ее. Я долго смотрел на дом, и от этого мне стало холодно.

Я вернулся в лачугу и попытался уснуть. Здесь, в лачуге Мускэлицы, я прожил всю зиму. Спал на соломе, ел только пшеничные лепешки, которые пек в печи. И на Рождество и на Новый год — одни лепешки. Днем, как и прежде, трудился во дворе и в конюшне, встречался с ними, но не разговаривал. Мы смотрели друг на друга, как немые.

Пришла весна, и начало таять. Потекли ручьи, размыли дороги. В тот день на Бодэу вдруг напало какое-то дурацкое усердие. Потом мы узнали, в чем дело: он хотел доказать свою преданность, потому что по селу поползли слухи о его делишках. Еще до зари Бодэу стал ходить по домам и посылать людей возить щебенку для ремонта дороги, хотя еще нельзя было даже выгонять скотину. Будил всех подряд. Если заставал людей на ногах, не отходил от них, пока они не запрягали лошадей и не выезжал я со двора. Он запугивал и поучал людей с такой громкой руганью, что голос его гудел на все село. Когда добрался до Бэлцуя, тот сидел за столом. Бодэу стучит портфелем в ворота (он всегда ходил с портфелем), колотит кулаками, ревет, как бык. Бэлцуй высовывает голову в окно и спрашивает с полным ртом:

— Тебе чего?

Бодэу продолжает орать и входит во двор. Собаки лают, вот-вот сорвутся с цепи. Бодэу ничего знать не хочет — требует, чтобы Бэлцуй немедля выходил из дому, запрягал лошадей, что это, мол, не игрушки и он подведет его под закон о саботаже. Он так пристал к Бэлцую, что тому и кусок в рот больше не лез.

— Дай поесть, не горит ведь, — снова высунулся из окна Бэлцуй.

А Бодэу не отстает и твердит свое. Что, мол, Бэлцуй из себя воображает, зачем издевается над властью. И опять напомнил о саботаже.

Потом Бодэу вошел в дом. Они были в ссоре с тех пор, как Бодэу полез в церкви со своими разъяснениями. Бэлцуй не пускал его даже во двор, а тут он ворвался в дом и сразу стал угрожать.

— Не мешай есть, — зарычал Бэлцуй.

А тот еще пуще загалдел. Не знаю, что уж там получилось, известно только, что люди, проходившие мимо, услышали сначала вопли, а потом стоны. Бэлцуй молотил Бодэу кулаками, как бешеный, пока не брызнула кровь. Выбросил портфель. А потом и самого выкинул на улицу.

Сбежалось все село. Кто-то подобрал портфель Бодэу, другие подняли его самого. Что же случилось с портфелем? А вот что: кто-то — так и не известно кто именно — открыл его и увидел там заявления о вступлении в коллективное хозяйство. Эти бумаги забрал толстяк Крецу и отдал ребятишкам, среди них был и Тикэ, а те сожгли их.

Обстановка в селе сложилась очень тяжелая. Крецу распускал слухи, что, мол, если организуют общее хозяйство, то всех нас переселят, а сюда привезут людей из других мест. И находились такие, кто верил. Что тут скажешь? Верили.

Василе отправился в район. Увидел он, что дела плохи, сел в поезд и поехал. Три дня пропадал. А вернулся вместе с активистом, на этот раз из области. Они ходили по селу, говорили с людьми, потом созвали всех в школу. Когда зал набился битком, товарищ из области стал говорить. Я стоял в первом ряду и не сводил с него глаз.

— До нас дошли сведения, — сказал он, — что на селе у вас произошли прискорбные события. Начиная с Бодэу, который оказался врагом, а не коммунистом. Партии не нужны такие люди. Они только вредят и все портят. Несет долю вины и товарищ Василе Ропотэ (тут мой двоюродный брат покраснел и опустил голову), который не известил нас своевременно о состоянии партийной работы в вашем селе.

Потом он сказал нам, что партия не заставляет людей вступать в общее хозяйство. И еще сказал, что с этой минуты все поданные ранее заявления недействительны. Кто хочет вступить, пусть пишет заново.

Двоюродный брат сразу же посмотрел на меня, словно ожег взглядом.

— Иоца Исайя! Иоца Исайя! — закричал я и сразу почувствовал, что в спину мне уперлись взгляды стоявших позади. Я тут же написал заявление. Пожал руку всем, кто сидел за столом, и вышел из зала. До самого магазина не останавливался.

А когда пришел туда, принялся пить. Сам не знаю почему. Может, хотел смыть вином горечь, чтобы сразу освободиться. Не знаю. Но выпил я как следует. Проглотил пять стопок сливовицы и все в долг, потому что денег я не видел с самой женитьбы. Когда я расправлялся с пятой стопкой, наступил вечер. Вдруг слышу шум на улице. Встаю и выхожу. Я был совсем пьяный. Туда-сюда, и что же вижу? Перед кооперативом собралась целая толпа — все, что были «против» или родичи богатеев. Заметив меня, они загудели, словно увидели впервые и не знали, что я там нахожусь.

— Исайя!.. а-а-а!

— Да, это я, Исайя Иоца! Исайя Иоца! Слышите?! Что вы хотите и зачем собрались здесь? А ты, Чуй, губастый, что таращишь на меня глаза?

— Что ты орешь! Кто ты есть такой? Орет как оглашенный.

Все молчали, уставились на меня дурацкими глазами, словно я их кровно обидел. Я больше ни слова не сказал, остался стоять на пороге.

— Ты что же это, Иоца? — закричал кто-то. — Тестюшка твой желает тебе успеха за то, что ты записался! Ха! Ха! Ха! — И все принялись хохотать надо мной.

— Что вы привязались ко мне? — рявкнул я. — Если еще будете так издеваться, пеняйте на себя. Идиоты! Все вы идиоты! Подохните, как старый Бодэу от укуса овцы.

По правде говоря, я чересчур разошелся, вино в голову ударило. Не надо мне было с ними так. Да только слышу, зашумели, и вижу, выходит вперед, расталкивая всех локтями, Чуй. Внутри у меня все закипело, я почувствовал, что сотру в порошок каждого, кто подойдет ко мне.

— Чего тебе, Чуй? — закричал я. — Чего тебе, губастый? Куда прешь? Только посмей подойти ко мне, пырну ножом, распластаю, вытащу сердце, поджарю, посолю и съем с перцем. Слышишь, губастый?

Губастый моментально испарился. Отступил назад и исчез. Когда я вернулся домой, было уже около одиннадцати вечера. Все село спало. Вошел я во двор и услышал какие-то шорохи, осторожные шаги. Я успел