Повести современных писателей Румынии - Ремус Лука

В нашем дворе затопали люди, и в тот же миг над селом поднялся протяжный собачий вой. Это выла старая собака, она почуяла смерть и теперь жалобно выла и стонала, как в аду.

На другой день тело Мускэлицы внесли в дом и обмыли. Начались приготовления к панихиде. На третий день ее похоронили, и вскоре после этого издохла старая облезлая утка, а вслед за ней околел в одночасье и дряхлый слепой пес, который вечно валялся у дверей Мускэлицы.

На похоронах я встретил отца. После погребения мы возвращались вместе и когда оказались напротив нашего дома, отец позвал зайти к ним. Я зашел, и старик рассказал, что они вступили в коллективное хозяйство и неплохо бы мне сделать то же самое. Он считал, что Василе прав и не беда, что земля жены записана на мое имя.

Конечно, мне нелегко было расставаться с землей, очень я любил ее. Но в тот же день по пути на поминки я встретил Василе и еще одного активиста. Двоюродный братишка представил меня, а тот — молодой парень в кепке засмеялся и тоже назвал свое имя. Брат стал звать меня к себе: пошли к нам, пообедаем. Живот подвело, пока ходили по селу… Я зашел, и они снова принялись меня просвещать, прорабатывать, а тот активист все называл меня братишкой: братишка да братишка, пока я к нему не привязался.

Толковали всю ночь. Активист рассказал, что он тоже сын крестьянина, да я и сам заметил, что он хорошо разбирается в нашем деле. Он, видать, был с образованием и говорил куда лучше Василе, хотя и тот был не дурак. Всю ночь просидели. Напролет. И все-таки я не вступил в коллективное хозяйство. Понимаешь? Не вступил.

Прихожу поутру домой и ложусь. На другой день к вечеру они уже проведали, что я побывал у Василе. Правда, я и сам хотел рассказать им, чтобы заранее договориться обо всем. Но с кем было договариваться? Все время, пока шла заупокойная служба, они смотрели на меня, словно хотели зарезать. Может быть, они и напали на следы, которые вели к огороду Шкиопу. Чтобы еще больше им досадить, я сказал, что вступил в коллектив. Взял да и выложил.

Управившись со скотиной, я вернулся в дом. Уже смеркалось. Я сел ужинать. За весь ужин никто не сказал мне ни слова. Говорили только между собой. Потом Мария постелила и легла. Тикэ тоже улегся на кровать у дверей. Савета села за прялку, а тесть нацепил на нос очки и стал читать календарь. Я удивился, что они не занялись пересудами, как обычно. Оба молчали и только исподтишка поглядывали на меня.

Я тоже молчал. Сел на табуретку и стал полегоньку разуваться. Развязал не спеша ремешки на постолах, размотал портянки и стал разглядывать босую ногу. Держал ее на земляном полу, пока не захолодало. Потом положил ногу на ногу и принялся изучать каждый палец в отдельности. Разглядывал, рассматривал и удивлялся, шевеля пальцами, потом переставал шевелить, но все смотрел не в силах оторвать глаз. Налюбовавшись так каждым пальцем, я принялся сызнова, потом еще раз, потом третий и и когда кончил, то поставил ногу на землю и опять стал на нее таращиться и шевелить пальцами, словно они были не мои. Точь-в-точь так пялился я и на вторую ногу.

Я так «быстро» разувался, что это заняло у меня целый час. Было уже поздно, в соседних домах погасли огни, а я все еще изучал свои ноги. Ирофтей бросал на меня из-под очков злобные взгляды и причмокивал губами. Этот гренадер — Савета от злости ерзала задом по лавке и то и дело роняла веретено. Вот так-то! Назло им!

Потом так же медленно я стал разглядывать и ощупывать со всех сторон портянки, после чего осторожно разложил их на дровах у печки. Неторопливо стянул с себя безрукавку, сложил ее вчетверо и положил на лавку, рядом с тестем. Пристально посмотрел на него и столкнулся со злобным взглядом из-под очков. Савета закашлялась и опять уронила веретено. Я быстро, как в армии, повернулся на каблуках и взглянул на нее: она побагровела от злости. Я глядел на тещу, и мне казалось, что в глазах у нее полыхает огонь. Но я выдержал ее взгляд до тех пор, пока она снова не взялась за прялку. Тогда я направился к постели. Когда я откинул одеяло, Мария открыла глаза. Я не спускал с нее тяжелого взгляда, пока она не закричала:

— Не смей здесь ложиться!

— Это почему? — тихо спросил я.

— Не ложись на мою перину! Это моя перина. И кровать моя!

— Да?!

— И убирайся вон из этого дома…

Мария выскочила из кровати и принялась, как безумная, колотить меня в грудь кулаками. Я же подумал: вот возьму сейчас и ударю, собью с ног и буду топтать, возьму нож и зарежу всех, и старика и гренадера…

А сам в растерянности глядел на жену, которая все лупила меня и кричала, чтобы я убирался вон, что это ее кровать и ее перина. И с этой ненормальной я связался, сделал ее своей женой, думал я. Я смотрел на ее безумные глаза, взъерошенные космы, сжатые кулаки, которые молотили меня, и не мог в это поверить. Вот до чего ты докатился, браток! Потом я с такой силой швырнул ее на кровать, что доски слетели, подошел к печке, взял портянки, постолы, сел на табуретку, натянул носки и принялся обуваться.

Жена пристроила снова доски на постели и улеглась, отвернувшись лицом к стене. Я слышал только ее свистящее дыхание. Старики молчали. Я медленно, очень медленно обувался. Потом сделал два шага, взял безрукавку и пристально посмотрел на тестя. Оделся и глянул на часы на столе: было два часа ночи. Я вышел во двор и направился к лачуге, где жила Мускэлица, развел там огонь и стал искать постель: оказывается, ее вынесли. Вынесли все. Остались только стены, голые, обшарпанные. Я сходил в сарай, принес оттуда две охапки сена. Постелил и улегся. Помаленьку стал согреваться, но уснуть так и не смог. На сердце было тяжело, и весь я словно наполнился горечью…

Повалил снег, и я снова вышел во двор. У них в доме все еще горел свет, и оттуда слышались голоса. Я долго смотрел на этот дом, на желтый свет, который, как гной, растекался по черному телу ночи. Тьма стояла непроглядная, а снег все падал и падал, ложился