Повести современных писателей Румынии - Ремус Лука

у нас классовая борьба должна проходить всюду, даже в церкви. Люди должны занимать там места в зависимости от того, сколько у них земли: бедняки впереди, зажиточные в самом хвосте. И не шутил ведь. Так оно и было, пока Василе не съездил в район и не привез оттуда бумагу, где было написано, чтобы Бодэу прекратил свои штучки.

Тогда Бодэу крепко досталось от Салавэстру Бэлцуя, который так на него напустился, что казалось, вот-вот разорвет в клочья. Ведь у него тоже не все были дома. А стряслось с ним вот что. Лет тридцать назад, не знаю с чего, но пристрастился он к вину. У него был свой виноградник, и начиная с осени после уборки урожая он день и ночь не отрывался от бутылки. Пил беспробудно, только бывало протрезвеет, поест чего-нибудь и снова за бутылку. И так целыми неделями. Жена его не знала, куда девать вино, продавала сколько могла, хотя вино шло тогда по дешевке, но она все равно продавала, чтобы только избавиться от него. Когда вино кончалось, Бэлцуй вставал, колотил жену, а потом весь распухший, почерневший, как мертвец, выходил на улицу. Людей, правда, избегал, стыдился, старался держаться в стороне, как бездомная собака. Только к лету снова сходился с мужиками, надеялся, что позабыли.

Так Бэлцуй пил несколько лет кряду, пока не стал горьким пьяницей, даже когда не напивался, в голове у него все равно была каша. Как-то летом все пошло перед ним кругом, и он среди дороги грохнулся с воза сена. Вконец человек рехнулся. Его связали и отвели домой. Когда немного очухался, развязали, но у него снова ум за разум зашел. В ту ночь Бэлцуй взломал и ограбил церковь. Прихватил все ценное, напялил на себя поповское облачение. Люди схватили его на другой день далеко в поле. Отвезли в больницу. Когда Бэлцуй вернулся в село и ему рассказали, что он натворил, как ограбил церковь, он стал самым ревностным верующим.

Потому-то он и возненавидел Бодэу, считал его одним из тех, кто намерен расшатать святую веру. Бодэу не знал, как надо действовать, хуже того, некоторых он просто запугал, и они вступили в коммуну не по доброй воле. Особенно те, кого он «просвещал». К тому же Бодэу занялся темными делишками.

Когда в кооперативную лавку привозили какой-нибудь товар, он хватал себе самое лучшее и больше, чем остальные. Каждый раз, когда давали дрова, ему доставалась львиная доля. Люди видели это, и по селу пошла молва о том, что Бодэу наживается на наших трудностях. Жадность пробудилась в нем. Эх, яблоко от яблони недалеко падает.

Среди зимы я услышал, что, на селе появился еще один активист из района. В нашем доме все шло по-старому, только Мускэлица не поднималась с постели с самой осени, а меня жена и теща частенько поругивали. Кроме того они прослышали, что я долго разговаривал с Василе и теперь то и дело наседали на меня из-за коллективного хозяйства — боялись за землю Марии, а ведь сами завладели ею не по праву. Мускэлица могла бы отдать эту землю дочери Регине, а не Ирофтею.

В тот вечер я был в сарае, к которому примыкает коровник Шкиопу. Слышу, кто-то там ходит. Вешаю фонарь на гвоздь, беру вилы и принимаюсь собирать раскиданное по земле сено и посвистывать. И вдруг слышу:

— Ты что там делаешь, Исайя?

Это была Соломия.

— Кормлю коров ужином. А ты? — спрашиваю я.

— Задаю сена быкам… — смеется она. Потом помолчала и добавила: — Тесть чинит дома упряжь. А я вот пришла задать сена быкам… — И опять засмеялась.

Я молчу и продолжаю насвистывать. Потом слышу, она ставит вилы, идет в глубь коровника и смотрит на меня сквозь жерди.

— Тебе не холодно, Исайя?

Я видел только ее глаза. В них сверкали задорные огоньки.

— Мне и впрямь холодновато…

— Я бы тебя согрела, и кожух есть, да боюсь Марии. Ежели она услышит, выцарапает мне глаза, — говорит Соломия и смеется.

— Поговори еще, вот приду к тебе, тогда посмотрим, кто кого согреет.

— А разве я тебе говорила, чтобы не приходил?

Понимаешь, я немедля отложил вилы и к ней.

— Уймись, — говорит она и отодвигается.

Я видел только ее тень, дрожавшую в тусклом свете фонаря на грязной, обшарпанной стене сарая.

— Не дури, — тихонько говорю я, — мне надо сказать тебе кое-что.

— А что если зайдет тесть и застанет тебя здесь. Этого мне еще не хватало. Я выйду в сад надергать сена.

Слышу, хлопнула дверца, потом снова заскрипела, и голова Соломии опять появилась в просвете между жердями.

— Мне не холодно… Кожух тестя надела. Ты в нем тоже уместишься.

Дверца хлопнула, и она вышла. Теперь я слышал, как она насвистывает в саду. Свистеть она умела красиво, как птичка. Послушал я ее и почувствовал вдруг тяжесть во всем теле, а в голове так зашумело, что бросил все в сарае и выскочил в сад. Все равно болтают, что увиваюсь за Соломией, пусть хоть не напрасно, подумал я. Вышел в наш сад, добрался по снегу до изгороди, перемахнул через нее и оказался рядом с Соломией у копны сена. Соломия в кожухе дергала сено, и оно падало на чистый, белый снег. Я тоже стал дергать сено и все смотрел на нее, видел ее пылающее лицо, а когда она поворачивалась — смеющиеся глаза, белоснежные зубы, черную прядь, выбившуюся из-под платка и прилипшую ко лбу.

Потом мы перестали дергать сено. Я почувствовал, что она рядом, прижал к себе и стал целовать.

— Потише со скоромным, ведь сейчас пост… — шепнула она и, вырвавшись из моих рук, щелкнула меня пальцем по носу.

— Пошли в сарай.

— Нет, может тесть зайти… Дурачок!

И еще раз щелкнула меня по носу и засмеялась. Смех ее еще долго звучал у меня в ушах, как звон бубенчика в замерзшей степи.

Потом я почувствовал на лице ее горячее дыхание. Тогда я схватил Соломию за талию и опрокинул на усыпанный сеном снег. Мы миловались там, на снегу, под высоким застывшим небом. Соломия была как огонь, кусалась, колотила меня кулаками. Будто растворялась во мне. Что я тебе скажу? Она была сама не своя от страсти.

Вдруг послышалось мычание быка. Я вздрогнул, и мне почудилось, что он дышит мне в затылок. Когда я приподнял голову и оглядел сад, кровь прилила к глазам и мне показалось, что от снега поднимается кроваво-красный пар. Это длилось всего лишь мгновение. Потом раздался вопль Саветы:

— Она померла! Дайте свечу!