Повести современных писателей Румынии - Ремус Лука

— С каким еще народом? — не понял старшина.

— С здешним, — кивнул Тома в сторону пустого пляжа, затем встал и взял со спинки стула белоснежный свежевыглаженный халат. — Обычно здесь светопреставление, — пояснил он, одеваясь. — Как хлынут пиво дуть или еще чего, хочется бежать куда глаза глядят! Вот потому-то я и говорю, что вам очень повезло.

Старшина повернул голову и взглянул через плечо на высокую трибуну нового стадиона, отделанную глазурованным кирпичом. С террасы видна была лишь задняя часть трибуны, скрывавшая находящихся там людей; но до пляжа доносился глухой рев толпы, сквозь который время от времени отчетливо пробивались отдельные выкрики.

— Это предусмотрели, — пояснил старшина. — Выбрали специально такой день, не то худо пришлось бы. Народ-то любопытный, ему всегда надо знать, что да как! Все ринулись бы сюда.

— Да, такой уж он, этот народ, — согласился Тома и зевнул. — Как что-нибудь из ряда вон выходящее, его разбирает любопытство, он распаляется, и, как ринется, не удержишь!

— Вот именно, — желчно отозвался старшина и продолжал ворчливым тоном, будто беседовал сам с собой. — Приспичит ему — ринется и в душу к человеку лезет! Готов залезть тебе в душу, когда ты и не подозреваешь… Такой уж он есть, этот народ — всюду лезет! А что поделаешь?

— Ничего. Ничего с ним не поделаешь! — И Тома поморщился: халат жег ему плечи.

Далеко, у вокзала, хрипло засвистел паровоз. Старуха уже дошла до середины моста, легко покачивавшегося от ее шагов.

Где-то между ивами тонко, пронзительно вскрикнула птица. Тома попытался ее разглядеть.

— Едут! — встрепенулся старшина и привычным жестом поправил висящую на боку кобуру.

Издавая оглушительные гудки, «газик» объехал террасу и резко, со скрежетом затормозил; за ним тянулось огромное облако пыли. Старшина взял под козырек. Тома невольно сделал такое же движение — поднял руку, но не устоял перед соблазном и незаметно, кончиком пальца ощупал только что зарубцевавшийся шрам на темени.

Одна из дверок распахнулась; полный человек в белом летнем помятом костюме из тонкой ткани вылез тяжело дыша из машины, пот лил с него градом. Обмахиваясь соломенной шляпой с промокшей тульей, он подошел к ожидавшим его на террасе мужчинам.

— Здравия желаю, товарищ майор, — обратился к нему старшина. — Все в порядке, все подготовлено: можно начинать.

— Хорошо, Думитреску, — ответил, не глядя на него, вновь прибывший дрожащим от усталости голосом. — Хорошо, — повторил он, обливаясь потом и силясь достать платок из внутреннего кармана пиджака.

— Прошу, товарищи, — пригласил он сидящих в машине.

Стали выходить по одному: сперва оператор Шерер, волоча походный ящик с аппаратурой; затем Дрэган, секретарь партийной организации фабрики по производству бочкотары, неся на плечо треножник кинокамеры; и наконец, Павелиу, директор вечернего отделения местной средней школы.

Последними вышли двое: небритые, грязные, с измученными от бессонницы лицами, они отошли в сторонку, чтобы не мешать. Все это время «газик» не переставал оглушительно гудеть.

Майор подошел к машине:

— Что ты делаешь, парень? Зачем гудишь?

— Это не я, товарищ майор, — плаксивым тоном стал оправдываться шофер. Он был совсем молоденький, видимо, еще ни разу не брился и казался подростком, несмотря на синюю милицейскую форму.

— Как не ты? — удивился майор. — Сейчас ты разве не гудишь?

— Что-то там заело! — объяснил впавший в отчаяние юноша, безрезультатно стуча кулаком по кнопке в середине баранки.

Крестьяне, дремавшие на скамейке перед полустанком, проснулись и уставились на пляж помутневшим ото сна взором.

— Отключи его! — крикнул майор, чтобы его могли услышать. — Заставь его замолчать! Потом уж посмотришь, что с ним стряслось.

Юноша выскочил из машины и поднял капот. Покопавшись во внутренностях двигателя, он выругался и дернул что-то. Раздался сухой треск, и гудок сразу оборвался. В неожиданно наступившей тишине отчетливо донеслись до самого пляжа голоса крестьян.

— Слышь, Ион! — сказал тот, что постарше, с седыми подстриженными ежиком волосами.

— Ну? — пробурчал второй в ответ.

— Ион, слышь, Ион! — продолжал первый.

— Ну? — отозвался второй, готовый снова уснуть.

— Я думал, кабы… да ладно!

— Чего?

Первый заколебался.

— Кто его знает!

— Ну, чего тебе?

— Да ничего!.. — И он закрыл глаза. — Чего может быть? — глухо пробормотал он и стал медленно клониться в сторону своего товарища.

Стадион снова заревел, на сей раз громче; из-за ив вспорхнула испуганная птица, взвилась прямо вверх, некоторое время парила на месте, затем стала осторожно опускаться, плавно описывая все более широкие круги, чтобы в конце концов скрыться где-то за полями коллективного сельского хозяйства, раскинувшегося у подножия гор за городом.

— Эй, немец! — позвал майор.

— Слушаюсь! — встрепенулся Шерер и часто заморгал, пытаясь обнаружить того, кто его окликнул; он как раз снял очки и протирал запотевшие стекла.

— Надо торопиться. Сколько времени вы будете устанавливать эту чертовщину?

Шерер надел очки.

— Сейчас, товарищ майор. Все будет готово самое позднее через пятнадцать минут.

— Хорошо! — согласился майор. — Посмотрим! Помощники нужны?

— Нет. Только мешать будут!

— Хорошо! — повторил майор и посмотрел на часы. — Видимо, прошла половина первого матча, — пробурчал он себе под нос — Значит… м-да: впереди еще добрых три часа! Все равно надо торопиться.

— Не желаете ли пива? — спросил Тома, который все время держался около, готовый ему услужить.

— Нет, — отозвался майор.

— Я специально поставил на лед несколько бутылок.

— Нет, милый, спасибо! — отказался майор и, повернувшись спиной к официанту, зашагал прочь.

— Может быть, завести музыку? — крикнул ему вслед Тома, будто ощущая потребность внести свою лепту в то, что будет происходить в дальнейшем.

Майор, не удостоив его ответом, обратился к двум парням:

— Подождите где-нибудь подальше! Я позову вас.

Вуйкэ — верзила с разбитыми губами, в тренировочном костюме, на куртке которого можно было разглядеть эмблему спортивного клуба, — первым направился к берегу реки. Рипу молча пошел за ним. Тонкая трикотажная футболка с чересчур короткими рукавами и черные брюки в обтяжку подчеркивали его стройность юношеской фигуры. Его крепкие загорелые руки, слегка согнутые в локтях, с чуть раскрытыми ладонями — будто готовыми за что-то ухватиться — покачивались на ходу.

Они сели на траву в тени опоры моста, и старуха, проходившая наверху, даже не увидела их.

Тихо, монотонно журчащая река лениво текла у их ног. Лишь изредка в ее глубинах короткой молнией сверкала какая-нибудь рыба.

Старуха остановилась посреди пляжа, положила на песок свою ношу и, согнувшись, принялась под палящим солнцем раскидывать собранные травы. Ее черная одежда резким пятном выделялась на раскаленном добела песке.

— Жестокость! Жестокость и отчужденность! Вот два свойства, характерных для мира, в котором мы живем; два атрибута современного мира! Они особенно проявляются у молодежи; у нас,