Повести современных писателей Румынии - Ремус Лука

— Знаешь, Дрэган, моя жена собирается уехать к родителям в Брашов… Не смотри на меня так! Я был в суде, поэтому опоздал! Ведь все равно рано или поздно надо было с этим покончить, правда?

Он закрыл глаза и вытер их платком по очереди.

— Я ее не осуждаю, — добавил он и смущенно засмеялся. — Нельзя быть замужем только три дня в неделю!

Скомкав платок, он сунул его в карман.

— Мне нужны деньги, — продолжал он. — Она хочет уехать немедленно, так всегда бывает в подобной ситуации. Я ее понимаю… не мог бы ты дать мне взаймы?

— Готово, товарищ майор, — раздался за их спиной голос Шерера.

— Скажи, Нику, — произнес Дрэган, оставляя без внимания слова майора, — что они натворили, эти парни? Весь город шумит!

Майор стал застегивать пиджак, тяжело дыша:

— Неделю назад, вечером, напились здесь и затеяли драку. Официант попытался их разнять, и они разбили ему голову. Сломали тот ларек (он показал на деревянное строение, похожее на карточный домик), затем, продолжая драться, оказались на берегу, и тот верзила — его зовут Вуйкэ — свалился в реку. Не приди на помощь железнодорожник, который случайно оказался поблизости, парень наверняка утонул бы. Они вроде и ножи пустили в ход, но это точно не установлено… Одним словом, — подытожил он после небольшой паузы, — во-первых, явное хулиганство; во-вторых, нанесение ущерба государственному имуществу; в-третьих, — и это самое серьезное, — покушение на жизнь человека! Если бы не вмешались вы, работники фабрики, они попали бы под суд и их могли приговорить к тюремному заключению от шести месяцев до восьми лет — это по самым скромным подсчетам!

— Ты уверен, что ничего другого не было? Весь город говорит, будто…

— Да пошел он, знаешь куда, этот город! — неожиданно грубо оборвал его майор. — Пусть лучше заботится о своих делах!

Он сразу смягчился и объяснил, как бы делая вывод:

— Это маленький город, Дрэган… Всех заедает скука! Чем же им заниматься? Вот и рождаются разные слухи, сплетни всякие. — Он неожиданно рассмеялся. — А знаешь ли ты, что в данный момент я живу с женой Павелиу? Что именно из-за этого он пьет, а не потому, что пять месяцев назад его дочурка свалилась с последнего этажа дома-«башни» и ее буквально перерезал пополам проезжающий мимо самосвал? Тебе это известно?

Дрэган полез за сигаретами, но его рука с трудом отыскала карман. Майор похлопал его по плечу.

— Брось! Не хмурься так. И мне случается пошутить! Я не хуже тебя знаю, что городок не только сплетнями занимается; но порой возникает необходимость не придавать значения людской молве. Если все принимать на веру, добрая половина из нас попала бы в категорию правонарушителей.

Перед ними вырос старшина и вяло щелкнул каблуками:

— Можно начинать, товарищ майор! Позвать их?

Встрепенувшись, майор поглядел на него молча, затем приказал:

— Зови их! Зови, Думитреску, да… Быстро!

Его лицо сразу стало серьезным, озабоченным; Дрэган, собравшийся спросить, сколько ему нужно денег, решил это сделать позже и зашагал вслед за ним.

Но каково же было его удивление, когда майор, не оборачиваясь, бросил ему:

— Ты помнишь, Дрэган, как я познакомился с Юлией?

— Нет, — солгал Дрэган.

— Это произошло лет десять назад, где-то около Синайи. Я был тогда капитаном. Мне удалось схватить одного идиота, заведующего кооперативом, за которым гонялся от самой Тимишоары — он прикарманил в кооперативе большую сумму. Но идиот успел пырнуть меня ножом в бедро, шрам у меня остался по сей день, черт бы побрал этого остолопа! Вокруг собралась уйма народа… Она тоже там находилась. И знаешь, Дрэган, что она сделала?

— Что? — пробормотал Дрэган, который уже несколько раз слышал эту историю.

— Отвесила мне две пощечины! Такие пощечины, что у меня в ушах зазвенело! Позже, когда мы поженились, она объяснила, что ей стало страшно от этой общей суматохи и, особенно, ее испугал вид крови, хлынувшей из моей ноги. Но тем не менее она никогда не смогла понять, что с ней произошло в ту минуту: что именно заставило ее ударить меня.

II

Вуйкэ сидел на траве, отвернувшись, и, глядя вдаль на гору, старательно скреб живот, запустив руку под куртку. Рипу сидел рядом, опершись локтями о колени и обхватив голову руками. Тонкий дешевый браслет из позолоченного металла, который он носил на левом запястье, соскользнул к локтю, и он чувствовал тепло раскаленной солнцем цепочки.

Дружный одобрительный рев вырвался с трибун стадиона. Вуйкэ прислушался и встрепенулся.

— Побьем мы их, — радостно воскликнул он. — Провалиться мне на этом месте, если не побьем!

Рипу не поднял головы.

— Болван ты! — буркнул он. — Об этом ты сейчас думаешь?

Вуйкэ удивленно воззрился на него:

— Ты чего? А о чем я должен думать?

Тот промолчал.

— Почему ты говоришь, что я болван? — не унимался Вуйкэ.

Рипу опустил руки, и браслет оказался снова на запястье. Он долго смотрел на сидящего рядом. Его глаза покраснели, налились кровью от усталости и недосыпания.

— Они нас в тюрягу упрятать собрались, а ты о футболе думаешь. Футбол у тебя сейчас на уме, Вуйкэ!

— Ну и что? — сказал Вуйкэ после короткого раздумья. — Это значит, что я болван?

— Ну тебя к черту! — с раздражением отрезал Рипу.

— А вообще-то, — продолжал с неподдельным удивлением Вуйкэ, оправдываясь, — почем ты знаешь, что нас упекут?! Может, и не упекут! Почему ты обязательно хочешь, чтобы нас посадили? Провалиться мне на этом месте, если я понимаю!

Убедившись, что Рипу не обращает на него внимания, он снова отвернулся и уставился на гору.

Горы не было видно ни с пляжа, ни с террасы «Чайки», ни даже с железнодорожного полотна — ее заслоняли ивы. Но если сидеть у опоры моста и следить глазами за течением реки, вглядываясь вдаль, гора представала во всем своем величии: огромная, с острыми, отдельно возвышающимися хребтами, сверкающими, словно хрусталь. А между ними, далеко-далеко, вырисовывались в одном ряду крыши пяти домиков турбазы; маленькие крыши, почти утопающие в ельнике, были погружены в глубокую тишину необозримых просторов, и трудно было поверить, что даже там живут люди.

Но Рипу не смотрел на домики. Вперив взгляд в лениво катящуюся у его ног реку, он изо всех сил боролся с усталостью; изнеможение, усугубленное жарой, страхом и беспощадно палящим солнцем, все больше овладевало им, лишало сил. Впервые в жизни — а жизнь его исчислялась только что исполнившимися девятнадцатью годами — его терзал страх. Он испытывал страх и неуверенность, а тут еще эта изнуряющая жара; случившееся вызывало у него отвращение и жгучий