Повести современных писателей Румынии - Ремус Лука

— Хорошо, что у меня нет! — поспешно вставил Вуйкэ.

— Чего нет? — спросил старшина.

— Мой старик умер два года назад, — объяснил Вуйкэ. — На него цистерна опрокинулась… в лепешку раздавила. Когда хоронили, в гробу лежало больше земли, чем его останков. Он добрым был, бедняга, но выпивал. А когда был пьяным, сильно колотил меня… все по голове. Пристрастился к бутылке еще с войны.

Он как-то странно засмеялся.

— Его брат погиб на фронте, — продолжал он с кривой усмешкой, от которой лицо становилось безобразным. — У того что-то разорвалось под ногами и выдрало половину живота. Он в таком виде прожил еще два дня, лежа на отце — обоих засыпало. И эти два дня отец дышал через его кишки… Думаю, с тех пор он и стал пить!

III

«Солнце, Дрэган, солнце и больше ничего; зря ты на меня так уставился; это не кто иной, как я, такой же человек, как и ты, как и все, кто здесь находится; даже как этот чумазый парень, который угрюмо таращится на меня и которому я бы тут же дал пару раз в морду, но не за то, что он сделал, нет, а только лишь потому, что он носит эту мерзость — ржавую цепочку — на запястье, считая, что тем самым выделяется среди других; такой же, как он или как этот тип, который уронил голову на стол и будто спит сном праведника и который зовется Па-ве-лиу; да, Дрэган, даже такой, как он, не удивляйся, я не брежу; он тоже человек, он даже был более чем человеком, когда вынес жену на руках из помещения, где судебно-медицинский эксперт, не вынимая сигареты изо рта, сшивал две половинки окровавленного, сожженного формалином тельца — все, что осталось от их ребенка; из того помещения, где врач с трудом протыкал иглой животик девочки, эту нежную кожу, которую родители так часто целовали вечером, укладывая ребенка спать; жена лишилась чувств, а он ее вынес оттуда на руках; попробуй представить себе, насколько одинок он был тогда; и за все это время он не проронил ни одной слезинки, ни единой слезы — запомни эту деталь; так что перестань удивляться, старик, бывают обстоятельства, когда все мы совершенно одинаковы: обнаженные перед лицом боли; все мы друг на друга похожи, вот в чем дело! Так что сними мне со лба платок, нет смысла его оставлять, мы только пугаем эту девицу, которая смотрит на нас с беспокойством и которая будто свалилась с неба, все карты нам спутала, видишь ее? Лучше бы своими делами занялась — пусть бы купалась, валялась на песке или слушала музыку; затем, вероятно, она и захватила транзистор; хорошенькая девушка, старик; не случись со мной того, что случилось, может быть, мне выпало бы счастье иметь такого ребенка, я только дочку хотел; непременно дочку, потому что девочки ближе к тому, что мы в быту называем человеческим существом; детьми, они не играют в полицейских и воров, с пистолетом тоже не играют; но теперь эта девица мне мешает и в то же время смущает меня, не знаю почему; чует мое сердце, что она доставит нам сплошные неприятности, слишком уж она хороша; заставьте ее уйти куда-нибудь, все равно куда, ей нечего делать здесь среди нас, отправьте ее погулять; поверь, старик, я говорю все это не потому, что у меня всякие глупости на уме. Нет, старик, прожив десять лет с такой женщиной, как моя жена, любая попытка предаваться любви с другой показалась бы нелепой; если бы я встретил сейчас того идиота, который пырнул меня ножом в Синайе, я взял бы его под руку и, по всей вероятности, сказал бы: «Дорогой мой, я тебе от души благодарен, что ты дал мне возможность познакомиться с такой женщиной, как Юлия… Ты мерзавец, ты подлый жулик, — в этом нет никакого сомнения, — но прими все же выражение моей глубокой признательности». Вот так бук-валь-но я сказал бы ему, старик; а сейчас я снова тебя прошу, не смотри на меня так; виновато солнце, только солнце, а я тучный, к тому же у меня давление, и черт знает что со мной сейчас происходит, ведь с каждым может такое случиться; что я хотел тебе сказать? Ага! Что бывают обстоятельства, когда все мы совершенно одинаковы, все похожи друг на друга, с той лишь разницей, что некоторые из нас не хотят оставаться на коленях; даже если нас неожиданно стукнули по голове, правда? Так веди же себя, как вел бы себя любой другой человек, ты ведь знаешь, старик, что чересчур назойливая дружба в конечном итоге начинает утомлять, так что не таращись так на меня и сними ты к черту этот платок с моего лба; он слишком мокрый, я чувствую, как вода стекает по шее, жаль пачкать рубашку: теперь уж я не знаю, когда доведется ходить в чистой рубашке!.. В чистой рубашке, да! В…»

— А? — вдруг произнес он, вставая на ноги. — Что случилось?

— Ничего, — ответил Дрэган. — Тебе лучше?

— Что случилось? — повторил майор в недоумении, постепенно приходя в себя. — Что там за шум?

Действительно, слышался шум, возвещающий о приближении поезда, на сей раз со стороны вокзала.

Проехали короткие зеленые закопченные вагоны пригородного поезда, набитые до отказа. Из открытых окон чуть ли не свисали пассажиры, почти все в белом, высунувшиеся наружу в надежде глотнуть свежего воздуха; их так разморило от духоты, что лица казались совершенно одинаковыми, будто отштампованными; они тупо уставились на пляж, мимо которого вагоны скользили все медленнее и медленнее; каждого из них томило мучительное ожидание каких-то встреч.

Состав остановился у полустанка. Люди, находящиеся на террасе, заметили, что никто не вышел из поезда и никто не сел. Паровоз довольно пыхтел, радуясь неожиданной передышке.

Старухе удалось собрать гусей на мосту, и теперь она погоняла их прутиком.

— Глянь-ка! — вдруг раздался голос какого-то пассажира. — Да это ведь Рипу, клянусь богом! Рипу! Как дела, парень? Подойди поближе! Ты как сюда попал?

Пораженный Рипу обернулся и стал оглядывать вагон за вагоном; он заметил, что все окружающие, в том числе и Аура, последовали его примеру.

— Куда ты смотришь? — снова раздался над пляжем громкий голос пассажира. — Эй, оглох, что ли? Рипу! Здесь я!

Услышав крики, старуха — она уже была на середине моста — бросила гусей на произвол судьбы, пытаясь выяснить, что происходит.

— Подумать только! — не переставал удивляться вслух пассажир. — Знал его вот такусенького! И надо же его