Повести современных писателей Румынии - Ремус Лука

им волю, ведь ребенок-то их, а теперь оба накинулись на меня. Зачем, мол, я встреваю, когда они вольны делать с дитем, что хотят. Понятно? Напустились на меня тесть и этот губастый. Орали, будто я им враг.

Оставил я их там к чертям собачьим, вскочил на коня и рванул к дому.

В ту ночь тесть явился домой пьяный. В стельку. Едва языком ворочал. Стал искать что поесть, натолкнулся в темноте на посуду и опрокинул. Все перебил. Вдребезги. Веселенькие дела… Поднимается теща, зажигает лампу.

— Раздевайся, — говорит она тестю, не повышая голоса.

— Не буду.

— Говорю раздевайся.

— Не разденусь.

— А ну, давай раздевайся немедля…

— Не разденусь. Ты что командуешь? С каких пор ты в этом доме главная? А? С каких пор? Разве это дом? Это не дом. С каких пор ты в этом доме главная? А? С каких пор?

Теща вцепилась в него, тряхнула разок и грохнула об пол. Я забыл тебе сказать, что Савета раза в три сильнее его. Высокая, в теле и здоровенная, как гренадер. Тесть поднимается с пола и, не вымолвив ни слова, выходит из комнаты. Вскоре мы слышим, как со звоном вылетает стекло в дверях сеней. Потом раздаются удары топора. Как думаешь, что он делал? Сходил за топором и принялся крушить дом. Рубил как скаженный. Теща вылезает через окно во двор, хватает его сзади, вырывает топор, швыряет в сторону, а тестя вталкивает в дом. И принимается его колотить. Била его, била Савета, пока не надоело, потом оставила и швырнула на кровать.

— Теперь раздевайся.

— Разденусь.

Сбрасывает тесть куртку, снимает постолы, насквозь промокшие портянки, потом стягивает безрукавку, носки, рубаху, подштанники и остается в чем мать родила. Голый, словно только из могилы вылез, плетется к дверям и, спотыкаясь, выходит во двор. Савета слезает с постели и за ним.

Со двора доносится несколько глухих ударов, и спустя несколько минут оба уже в избе. Тесть в грязи с головы до пят бросается к Савете, чтобы ее ударить. Но Савета хватает скалку и начинает его охаживать по голой спине, бокам, куда попало. Излупила как сидорову козу. И все повторяла:

— Я здесь командую. Я командую! Заруби на носу, я здесь командую. Знай наперед, коли не знал: я здесь командую, — повторяла Савета, не переставая колотить мужа.

На другой день я опять поехал с плугом на Бобейку. Вспахал совсем немного и дождь начался. Дождь, какого я в жизни не видел. Как из ведра. Гром ревет, ветер свистит и наводит дождь волнами. Молнии мелькают, и над головой такой грохот, что так и кажется, будто прямо в меня целят. Тучи накрыли землю. Оглушительные удары грома следовали один за другим. Дождь налетает волна за волной и сечет крупными как пули каплями. Я забрался под телегу. Лошади возле плуга приткнулись, одна к другой жмутся. А дождь все сильней льет, все гуще, и тучи все ниже опускаются, словно стараясь зацепиться за землю. Черное небо как будто прорвалось, и клочья его до самой земли свесились. И вдруг сквозь удары грома и шум дождя мне послышалось будто кто-то мычит. Выглянул я из-под телеги и сквозь лохмотья спустившихся до земли туч увидел что-то черное, похожее на человеческую фигуру, которая то сгибалась, то выпрямлялась. Прищурился и разглядел маленькую, одетую в черное женщину с развевающимися на ветру волосами. Она падала на колени, крестилась на все четыре стороны и снова поднималась, и тогда ветер задирал ей юбку, открывал тонкие, как у скелета, ноги. Женщина шла сквозь тучи и бурю, выла и выкрикивала страшные слова, крестясь и воздевая к небу руки. Это была Мускэлица. Она кляла землю. Ее проклятья долетали до меня, пронизывали меня насквозь, и дождь казался мне огненным.

2

На другой день я пошел в лавку за уксусом — тесть весь опух, посинел, и его надо было растереть. Там я встретился с Соломией. Мы вместе возвращались домой. Соломия глядела на меня и болтала всякие пустяки. Она, конечно, слышала и знала все, что случилось в нашем доме, но не заговаривала об этом — обходила стороной. Но я чувствовал, что Соломии все известно, и между нами легло что-то вроде тайны, и это, не знаю как тут сказать, сблизило нас. Когда мы подошли к воротам, Соломия вдруг спросила:

— Исайя, а тебе от них не перепало?

Я замотал головой, что, мол, нет, а она засмеялась одними глазами.

— Не встревай меж ними. Пусть их рвут друг друга, как собаки. Будь умней, коль они такие глупые, — заключила она и вздохнула так глубоко, что грудь у нее всколыхнулась. Потом посмотрела на меня пристально, заморгала часто-часто ресницами и скрылась за калиткой. Вот чертова баба эта Соломия! Умная, красивая.

Само собой, что на другой день о том, что случилось у нас, гудело все село.

Когда я вошел в дом, кого, ты думаешь, я там увидел? Нашего посаженого отца, Крецу пузатого. И как ты думаешь, чем он занимался? Сидел во главе стола в одной рубахе с засученными рукавами, пиджак на спинку стула повесил, и разглагольствовал, размахивая руками так усердно, что весь жир на нем колыхался. Негоже, мол, ссориться таким почтенным людям, как они, особливо в теперешние тяжелые времена, когда все люди должны наоборот сплотиться.

— Слыхали небось, — втолковывал им этот чертов толстяк, — что у нас устроят колхоз и все мы будем есть из одного котла. А вы именно сейчас ничего лучшего не нашли, как весь дом вверх дном перевернуть. Все мы теперь должны быть вместе, еще теснее сплотить ряды. Все под командой одного — как апостолы под командой Исуса, когда грянет буря. Разве так можно, Ирофтей? Хорошенький пример вы подаете молодежи. И ты, Савета, вопишь на все село. Постыдилась бы.

Вот так он стыдил их, братишка, а они сидели как олухи и слушали, развесив уши. Больше того — когда пузатый собрался уходить, Савета вскочила и сказала, что хочет дать ему кусок сала и несколько килограммов брынзы.

— Ладно, Савета, лучше домой принеси. Не ходить же мне с ними под мышкой, еще увидят. Знаешь, что теперь за люди…

И не успел Крецу добраться домой, как теща уже прибежала к нему с салом и брынзой. Я тебе разъясню почему. Теща с тестем у него в долгу. А получилось это вот как. Земли у учителя было предостаточно, как у заправского кулака, он был самым богатым человеком на селе и, как водится, не