Повести современных писателей Румынии - Ремус Лука

и тещи. Это было бы просто замечательно, ничего не скажешь. Жену бы приструнил, порядку выучил, и она наверняка стала бы слушаться меня, если бы мы жили отдельно. А так приходится терпеть, ведь один я, чужой в доме, да и не велика птица. А они все заодно.

Кроме того, я прикинул, что, может быть, так бывает только поначалу, а потом свыкнемся, притремся. Ведь и скотина бодается, когда ее выпустишь в первый раз на луг по весне.

— Да, да, братишка… Мы создадим отличное хозяйство, и ты тоже вступишь в него. Жалко, что нет сейчас здесь товарища Лункана… Эх, как бы мы все наладили с ним!..

— Слышь, Василе, да ты, видать, рехнулся, или пчела в черепушку залетела, а может быть, шершень или мышь забралась. Или ты свалился вниз головой с сеновала, и у тебя отскочила какая-нибудь заклепка, никак не пойму, зачем ты пристаешь ко мне с этим делом. Я и не думаю вступать, никто не заставит. Вступай сам, коли хочешь. Ты в партии, тебе и карты в руки. Одним словом — коммунист.

Это происходило в пятидесятом году. Кабы сегодня я услышал, что кто-нибудь говорит так, то повернулся бы к нему спиной. А тогда дела шли с трудом. Во всем районе еще не устроили ни одного коллективного хозяйства, и даже некому было как следует растолковать нам, что это за штука. Село наше было маленькое и находилось далеко от волостного центра. На всю деревню числилось только три партийца: старый Лункан, который вступил в партию еще до войны, когда сапожничал в Клуже. Во времена легионеров[1] он приехал сюда и остался тут надолго, пока его не отправили в партийную школу. Сейчас Лункан секретарь райкома. Еще Василе. Этот вернулся коммунистом из плена. А кроме них Бодэу, но о нем потом расскажу, что с ним стряслось и чем все закончилось. Оставался один Василе, с кем можно было потолковать. Но со мной ему пришлось здорово повозиться. Пререкались мы с ним часа два, пока я не вспылил и не сказал ему, чтобы убирался и занялся лучше своим плугом. Он засмеялся и зашагал к вершине Бобейки.

— Ладно, братишка, — сказал он, отойдя на несколько шагов, — ты еще пораскинешь мозгами. Не лезь в бутылку по пустякам! Мы снова потолкуем с тобой зимой, когда будет больше времени.

И ушел. Я запряг лошадей и продолжать пахать в одиночку. Потом, часа в четыре пополудни, вдруг хлынул дождь. Сильный, частый. Он скоро перестал, но и этого для плуга достаточно. Земля раскисла, и пахать стало невозможно. Делать нечего. Я запряг лошадей в телегу, взвалил на нее плуг и спустился в село. Добравшись до дома, распряг лошадей и отвел в конюшню. Никто не вышел мне на подмогу, дом словно вымер.

Когда я был в конюшне и осматривал копыта у лошадей, не расковались ли и не пора ли сводить их к кузнецу, в дверях вдруг появилась Мария.

— Чего ты вернулся так рано? — спросила она, уперев руки в бока. — Силенок не хватило? Еще рано! Мог бы еще поработать! До вечера.

Вот так-то! Я почувствовал, что внутри у меня все задрожало. Подошел к ней и отвесил такие две пощечины, что чуть душу не выбил.

— Значит, и ты против меня. Мать твою растак! И тебе не стыдно, свинья ты последняя? Какая же ты мне жена? Убирайся вон, чтобы глаза мои больше тебя не видели.

Думаешь убралась? Вижу, только потерла щеку, подошла и прильнула ко мне. Молчит. Я ее легонько отпихнул, а она спрашивает, будто ничего не случилось.

— Идешь лошадей подковать, Исайя?

— Иду. Сама, что ли, не видишь.

Тогда она берет за уздечку одного из коней и выводит во двор. Я беру другого и выхожу вслед за ней. Не успели мы выйти из ворот, как столкнулись с Мускэлицей. Она возвращалась из села, сгорбленная, осунувшаяся. Огромная черная опухоль на лице будто стала еще больше и закрывала теперь не только щеку, но и половину лба. Старуха уставилась на нас и прошипела сквозь зубы:

— Будьте прокляты и вы и земля!

Когда она говорила, то двигалась только половина лица. Та, где была опухоль, оставалась неподвижной. Не знаю почему, но после слов старухи мне и в голову не пришло засмеяться. Холодная дрожь пробежала по спине.

Мы вышли на улицу, Мария помогла мне вскочить на коня, и я галопом доскакал до кузницы.

Близился вечер, когда я управился с лошадьми. Едва выехал на нашу улицу, как слышу страшный шум в стороне железной дороги. Поворачиваю лошадей и скачу туда во весь опор.

А там уже сбежалась тьма народу, и все кричат один громче другого. Ничего не разберешь, прямо вавилонское столпотворение. Вижу, и тесть здесь. Кричит, машет руками и ругается на чем свет стоит.

Соскакиваю с коня, чтобы узнать, в чем дело. Что же оказывается? У нас в железнодорожной насыпи прорыта канава, чтобы пропустить ручей, что течет из Минтиу. Большую часть года она сухая стоит, но во время сильных дождей взбухает. Так вот, в этой канаве копошится какой-то комок, похожий на человека, в воздухе болтаются ноги. Детские ноги. Оказывается Тикэ. Кто знает, как он угодил туда, может быть, толкнул кто-нибудь, мальчишка целыми днями играл у воды, одним словом, упал, а вода бежала быстро, поток подхватил его и затащил в эту дыру. И вот теперь все галдели, и никто не хотел прыгнуть в воду, чтобы помочь ему выбраться. А он мог там захлебнуться! Я совсем было собрался лезть туда, но увидел, что Чуй, племянник тестя, кидается не раздеваясь в воду, сует голову под мост и вытаскивает Тикэ. Малец посинел, как покойник, глаза закатил, вода из него хлещет, и еле дышит, будто пьяный. Завидев его, тесть подбегает и ну колотить его кулаками по голове и спине. И Чуй туда же.

— Оставь его, Ирофтей, за что бьешь? Радоваться должен, что спасли. И ты, Чуй, зачем лезешь не в свое дело? — кричали люди.

— Я его породил, я и убью! Я породил, я и убью! — вопил тесть.

Но оба они — этот старый пентюх и губастый Чуй, губа у него в два этажа, — колотили ребенка как полоумные. Тогда я подбегаю и отталкиваю их. Тикэ огляделся испуганно и пустился наутек. Чертенок да и только! Будто ничего с ним не случилось. Сорную траву не легко вывести. После того как я оттолкнул их и выручил ребенка, оказалось, что лучше было бы дать