Комната кошмаров - Владимир Васильевич Воронин

рыцаря, меч его был разрублен ударом алебарды, а самого его свалили на землю: силы сторон были слишком неравны. Он уже ждал неминуемой смерти, но, как видно, у напавших на него разбойников были иные намерения. Связав Сайприена по рукам и ногам, они перекинули юношу через седло его собственного коня и повезли по бездорожным болотам к своему надежному укрытию.

В далекой глуши стояло каменное строение, когда-то служившее фермой, но по неизвестным причинам брошенное ее владельцем и превратившееся в развалины, теперь здесь расположился стан мятежников во главе с Джеком Кейдом. Просторный хлев вблизи фермы был местом ночлега для всей шайки; щели в стенах главного помещения фермы были кое-как заткнуты, чтобы защититься от непогоды. Здесь для вернувшегося отряда была собрана грубая еда, а нашего героя, все еще связанного, втолкнули в пустой сарай ожидать своей участи».

Сэр Вальтер проявлял величайшее нетерпение, пока Бульвер Литтон вел свой рассказ, и, когда тот подошел к этой части своего повествования, раздраженно прервал его:

– Мы бы хотели послушать что-нибудь в твоей собственной манере, молодой человек, – сказал он. Анималистико-магнетическо-электро-истерико-биолого-мистический рассказ – вот твой подлинный стиль, а то, что ты сейчас наговорил, – всего лишь жалкая копия с меня, и ничего больше.

Среди собравшихся пронесся гул одобрения, а Дефо заметил:

– Право, мистер Литтон, хотя, быть может, это всего лишь простая случайность, но сходство, сдается мне, чертовски разительное. Замечания нашего друга сэра Вальтера нельзя не почесть справедливыми.

– Быть может, вы и это сочтете за подражание, – ответил Литтон с горечью и, откинувшись в кресле и глядя скорбно, так продолжал рассказ:

«Едва наш герой улегся на соломе, устилавшей пол его темницы, как вдруг в стене открылась потайная дверь и за ее порог величаво ступил почтенного вида старец. Пленник смотрел на него с изумлением, смешанным с благоговейным страхом, ибо на высоком челе старца лежала печать великого знания, недоступного сынам человеческим. Незнакомец был облачен в длинное белое одеяние, расшитое арабскими каббалистическими письменами; высокая алая тиара, с символическими знаками квадрата и круга, усугубляла величие его облика.

– Сын мой, – промолвил старец, обратив проницательный и вместе с тем затуманенный взор на сэра Овербека. – Все вещи и явления ведут к небытию, и небытие есть первопричина всего сущего. Космос непостижим. В чем же тогда цель нашего существования?

Пораженный глубиной этого вопроса и философическими взглядами старца, наш герой приветствовал гостя и осведомился об его имени и звании. Старец ответил, и голос его то крепнул, то замирал в музыкальной каденции, подобно вздоху восточного ветра, и тонкие ароматические пары наполнили помещение.

– Я – извечное отрицание не-я, – вновь заговорил старец. – Я квинтэссенция небытия, нескончаемая сущность несуществующего. В моем облике ты видишь то, что существовало до возникновения материи и за многие-многие годы до начала времени. Я алгебраический икс, обозначающий бесконечную делимость конечной частицы.

Сэр Овербек почувствовал трепет, как если бы холодная, как лед, рука легла ему на лоб.

– Зачем ты явился, чей ты посланец? – прошептал он, простираясь перед таинственным гостем.

– Я пришел поведать тебе о том, что вечности порождают хаос и что безмерности зависят от божественной ананке [19]. Бесконечность пресмыкается перед индивидуальностью. Движущая сущность – перводвигатель в мире духовного, и мыслитель бессилен перед пульсирующей пустотой. Космический процесс завершается только непознаваемым и непроизносимым…» – Могу я спросить вас, мистер Смоллет, что вас так смешит?

– Нет-нет, черт побери! – воскликнул Смоллет, давно уже посмеивавшийся. Можешь не опасаться, что кто-нибудь станет оспаривать твой стиль, мистер Литтон!

– Спору нет, это твой и только твой стиль, – пробормотал сэр Вальтер.

– И притом прелестный, – вставил Лоренс Стерн с ядовитой усмешкой. – Прошу пояснить, сэр, на каком языке вы изволили говорить?

Эти замечания, поддержанные одобрением всех остальных, до такой степени разъярили Литтона, что он, сперва заикаясь, пытался что-то ответить, но затем, совершенно перестав собой владеть, подобрал со стола разрозненные листки и вышел вон, на каждом шагу роняя свои памфлеты и речи. Все это так распотешило общество, что в течение нескольких минут в комнате не смолкал смех. Звук его отдавался у меня в ушах все громче, а огни на столе тускнели, люди вокруг него таяли и, наконец, исчезли один за другим. Я сидел перед тлеющими в кучке пепла углями – все, что осталось от яркого, бушевавшего пламени, – а веселый смех высоких гостей превратился в недовольный голос моей жены, которая, тряся меня за плечи, говорила, что мне следовало бы выбрать более подходящее место для сна. Так окончились удивительные приключения Сайприена Овербека Уэллса, но я все еще лелею надежду, что как-нибудь в одном из моих будущих снов великие мастера слова закончат начатое ими повествование.

Глас науки[20]

Миссис Эсдейл из Линденса, пригорода Берчиспуля, славилась выдающимися научными достижениями. Будучи почетным секретарем женского отделения местного Эклектического общества, она не переставала блистать на небосводе науки. Поговаривали, что во время лекции профессора Томлисона с многообещающим названием «О перигенезе пластидулы» она была единственной женщиной в аудитории, сумевшей проследить мысль докладчика до конца названия. В уединенном Линденсе она поддерживала Дарвина, высмеивала Майварта, подвергала сомнению Геккеля и качала головой над работами Вайссмана со столь глубоким знанием предметов, что это вызывало восхищение у университетских профессоров и ужас у тех немногих студентов, которые отважились посетить ее ученый, но тем не менее гостеприимный дом. У миссис Эсдейл имелись, конечно же, очернители, что является привилегией человека исключительных заслуг и добродетелей. Дамы злобно шептались о зазубривании текстов из энциклопедий и учебников перед каждым ученым собранием и о тщательности, с которой в ее доме разговоры искусно переводились на темы, знакомые хозяйке. Также ходили сплетни, что все ее выступления писались мужской рукой и эти выступления сия честолюбивая дама заучивала наизусть, а затем выдавала их за импровизированное проникновение в не до конца изведанные области современной науки. Поговаривали даже, что иногда эти небольшие информационные блоки перемешивались у нее в голове, так что, к великому недоумению слушателей, после лекции по энтомологии она вдруг пускалась в геологические дебри и наоборот. Все это было досужей болтовней злых языков, но те, кто хорошо ее знал, сходились во мнении, что она в высшей степени очаровательная и умная особа.

Было бы странно, если бы миссис Эсдейл не пользовалась популярностью среди местных ученых, поскольку ее прелестный дом, ухоженный сад и все гостеприимство, которое может обеспечить ежегодный доход в две тысячи фунтов, всегда были к их услугам. На подстриженных лужайках летом и у камина в гостиной зимой