Комната кошмаров - Владимир Васильевич Воронин

велись возвышенные разговоры о микробах, лейкоцитах и стерилизации бактерий. Здесь худые аскетичные материалисты из университета провозглашали первичность жизни наперекор кругленьким и толстеньким ортодоксам из кафедрального собора. В разгар горячей дискуссии, когда научные доказательства сталкивались с косной верой, одно слово умной вдовы или же кстати затеянная ее очаровательной дочерью Роуз перебранка о ключах всегда возвращали мир к его изначальной гармонии.

Роуз Эсдейл только что исполнилось двадцать лет, и она считалась одной из красавиц Берчиспуля. Ее лицо, возможно, было чуть длинновато для полного соответствия канонам красоты, однако девушку выделяли красивые глаза, доброжелательное выражение лица и здоровый румянец. Ни для кого также не являлось тайной, что по завещанию отца она могла по своему усмотрению распоряжаться ежегодным доходом в пятьсот фунтов. С подобными преимуществами и куда менее красивая девушка, чем Роуз Эсдейл, могла произвести фурор в благородном обществе провинциального городка.

Весьма затруднительно организовать научный салон в частном доме, однако подобная трудность не смутила мать и дочь. В то утро, о котором я пишу, они сидели рядышком, обозревали результаты своих трудов и радовались тому, что все было сделано и оставалось лишь принимать поздравления друзей. С помощью Руперта, сына хозяйки дома, во всех частях Берчиспуля были собраны предметы, представляющие научный интерес. Теперь они были расставлены на длинных столах в гостиной. Более того, привезенные в дом диковинки переполнили комнаты для приема гостей, хлынули по широким ступеням вниз и наводнили столовую и коридор. Вся вилла превратилась в музей. Образцы флоры и фауны с Филиппинских островов, панцирь галапагосской черепахи, лобная кость горного быка, подстреленного капитаном Чарльзом Бизли на охоте в Тибетских Гималаях, палочки Коха, выращенные на желатине, – все это и множество других экспонатов украшали столы, на которые в то утро смотрели дамы.

– Мама, у тебя все получилось просто прекрасно, – сказала дочь, вытянув шею, чтобы поцеловать мать в качестве поздравления. – Как же ты смело решилась на все это!

– Думаю, что вот так будет в самый раз, – довольно промурлыкала миссис Эсдейл. – Очень надеюсь, что фонограф не подведет. Ты ведь знаешь, что на последнем заседании Британской ассоциации содействия развитию науки я уговорила профессора Стэндертона повторить под запись его замечания о происхождении червеобразной медузы.

– Вот ведь забавно! – воскликнула Роуз, глядя на похожий на ящик аппарат, возвышающийся на почетном месте в центре гостиной. – Подумать только, эта коробка из дерева и металла заговорит, как человек.

– Едва ли, дорогая. Конечно же, эта штука не скажет ничего больше того, что в нее сказано. Ты прекрасно это знаешь. Но я очень надеюсь, что она будет работать как следует.

– Руперт ею займется, когда вернется из сада. Он разбирается в механизмах. Ой, мама, я так волнуюсь!

Мисс Эсдейл озабоченно поглядела на дочь и ласково погладила ее по пышным каштановым волосам.

– Я все понимаю, – сказала она. – Понимаю.

– Мама, сегодня вечером он ждет ответа.

– Слушай свое сердце, дитя мое. Я ничуть не сомневаюсь в твоем здравом смысле и благоразумии и не стану тебе ничего навязывать в таком деле.

– Какая же ты добрая, мама. Конечно, как говорит Руперт, мы очень мало знаем о Чарльзе… о капитане Бизли. Но то, что нам известно, говорит в его пользу.

– Совершенно верно, дорогая. Он музыкален, весьма начитан, с добрым характером и, разумеется, очень хорош собой. С его слов также явствует, что он вращается в очень высоких сферах.

– В высшем обществе Индии, мама. Он был близким другом генерал-губернатора. Ты сама слышала, как вчера он говорил о семье Дарси, о леди Гвендолин Ферфакс и лорде Монтегю Гросвеноре.

– Что ж, дорогая, – покорно произнесла миссис Эсдейл. – Ты уже достаточно взрослая, чтобы знать, чего хочешь. Я не стану тебе ничего навязывать. Замечу лишь, что возлагала большие надежды на профессора Стерса.

– Ой, мама, он такой некрасивый!

– Однако вспомни о его репутации, дорогая. Ему чуть за тридцать, а он уже член Королевского общества.

– Мама, я не могу. Не смогла бы, даже если бы он был единственным мужчиной на свете. Ой, как же я волнуюсь! Ты представить себе не можешь, какие у него серьезные намерения. И ответ ему я должна дать сегодня вечером. Гости соберутся через час. Может, нам уже пойти к себе переодеваться?

Обе дамы встали, и тут на лестнице послышались быстрые мужские шаги, и в комнату влетел бойкий молодой человек с кудрявой шевелюрой.

– Все готово? – спросил он, пробежав глазами по столам, уставленным экспонатами.

– Готово, дорогой, – ответила мать.

– О, как хорошо, что застал вас обеих, – сказал он, глубоко засунув руки в карманы. Лицо у него было встревоженное. – Вот о чем хотел с вами поговорить. Слушай, Роузи, пофлиртовать, конечно, очень хорошо, но ты же не настолько глупа, чтобы всерьез думать об этом Бизли?

– Мой дорогой Руперт, постарайся не быть таким резким, – осадила его мать, взмахнув рукой.

– Видеть не могу, какая между ними идиллия. Не хочу показаться злым, Роузи, но я не могу спокойно смотреть, как ты гробишь свою жизнь из-за человека, в котором нет ничего хорошего, кроме глаз да усов. Будь умницей, Роузи, и ничего ему не говори.

– Вот в этом вопросе у меня, Руперт, гораздо больше прав решать, чем у тебя, – с достоинством заявила миссис Эсдейл.

– Нет уж, матушка, ведь я смог кое-что узнать. Молодой Чеффингтон из стрелкового полка знавал его в Индии, он говорит…

Но сестра прервала его откровения.

– Мама, я не собираюсь здесь оставаться и слушать, как его за глаза поливают грязью! – решительно воскликнула она. – О тебе он слова плохого не сказал, Руперт, и я не знаю, отчего ты так на него нападаешь. Это жестоко, не по-родственному!

Роуз резко развернулась и бросилась к двери. Ее щеки пылали, глаза сверкали, грудь вздымалась от негодования. Мать последовала за ней, бормоча слова утешения. На пороге она обернулась и сердито посмотрела на сына. Руперт Эсдейл стоял, еще глубже засунув руки в карманы и втянув голову в плечи. Его терзало чувство вины, но он не знал, в чем именно себя винить: в том ли, что наговорил слишком много, или в том, что сказал слишком мало.

Прямо перед ним на столе стоял фонограф с подсоединенными к нему проводами и батареей, полностью готовый развлекать гостей. Когда взгляд его упал на прибор, Руперт медленно вынул руки из карманов, с вялым любопытством подключил батарею и запустил машину. Из фонографа раздался резкий хриплый звук, будто кто-то откашлялся, после чего высокий шипящий голос, тонкий, но ясно различимый, начал читать лекцию знаменитого ученого.

– Из всех