Комната кошмаров - Владимир Васильевич Воронин

верно. Было бы прискорбно, если бы вы побывали у меня в замке, а я не смог бы перемолвиться с вами парой слов. Я много раз имел дело с немецкими солдатами, но офицера встречаю впервые. Мне много о чем нужно с вами поговорить.

Капитан Баумгартен, замерев, сидел в кресле. Он был не робкого десятка, но что-то в манере этого человека напугало его так, что мурашки побежали по коже. Он бросил взгляд по сторонам, но оружие его исчезло, и ему пришлось признать, что он был всего лишь ребенком по сравнению со своим противником-гигантом. Граф взял бутылку из-под кларета и поднес ее к свету.

– Ай-ай-ай! – проговорил он. – Это лучшее, что Пьер смог вам предложить? Мне стыдно смотреть вам в глаза, капитан Баумгартен. Это нужно тотчас же исправить.

Он дунул в свисток, висевший на его охотничьей куртке. Сразу же появился старый слуга.

– Шамбертен из пятнадцатого ящика, – крикнул граф, и через минуту ему бережно, как нянька младенца, принесли покрытую пылью и паутиной бутылку. Граф доверху наполнил два бокала.

– Пейте! – велел он. – Это лучше вино из моих погребов, такого вы не найдете от Руана до Парижа. Внизу есть холодное мясо и пара омаров только что из Онфлёра. Не возражаете против еще одного, более вкусного ужина?

Немецкий офицер покачал головой, однако свой бокал осушил, и хозяин вновь наполнил его, продолжая уговаривать гостя отведать то или иное блюдо.

– В моем доме все к вашим услугам, только прикажите. Ну что же, пока вы пьете, позвольте мне рассказать вам одну историю. Мне так давно хочется поведать ее немецкому офицеру. Она о моем сыне, единственном сыне Юстасе, который был взят в плен и погиб при побеге. История весьма любопытная, и обещаю вам, что вы ее никогда не забудете.

Вы должны знать, что мой сын служил в артиллерии – чудесный юноша, капитан Баумгартен, гордость матери. Она умерла через неделю после известия о его гибели. Его принес нам его товарищ офицер, который до самого конца был рядом с ним. Ему удалось спастись, а Юстас погиб. Хочу рассказать вам все, что он мне сообщил.

Юстаса взяли в плен в Вайсенбурге четвертого августа. Пленных разделили на группы и отправили в Германию разными маршрутами. Пятого числа Юстаса привезли в деревню под названием Лотербур, где немецкий офицер обошелся с ним очень хорошо. Добрый полковник пригласил голодного юношу на ужин, предложил ему лучшее со своего стола, открыл бутылку хорошего вина, вот как я для вас, и угостил сигарой. Позвольте угостить ею и вас?

Немец снова покачал головой. Его охватывал все больший ужас от вида сидевшего напротив человека, с его улыбающимися губами и сверкающими глазами.

– Полковник, как я сказал, хорошо обошелся с моим мальчиком. Но, к сожалению, на следующий день пленных перевезли за Рейн в Этлинген. Там повезло далеко не всем. Капитан Баумгартен, командовавший охраной офицер оказался мерзавцем и негодяем. Ему доставляло удовольствие унижать и оскорблять оказавшихся в его власти храбрецов. В тот вечер, когда мой сын дерзко ответил ему на издевательства, он ударил его в глаз. Вот так!

Звук от удара разнес по залу. Немец подался вперед, закрыл лицо руками, между его пальцами брызнула кровь. Граф снова сел в кресло.

– Этот удар обезобразил моего мальчика, и тот мерзавец начал потешаться над его внешностью. Кстати сказать, сейчас вы тоже выглядите немного комично, и ваш полковник, конечно же, сказал бы, что вы побывали в серьезной переделке. Однако продолжу. Юный возраст и бедственное положение моего сына – в карманах у него не было ни гроша – вызвали жалость у добросердечного майора, и он одолжил ему десять наполеондоров из своих средств безо всяких гарантий. Я возвращаю десять золотых монет вам в руки, капитан Баумгартен, поскольку не знаю имени заимодавца. Я сердечно благодарен ему за доброе отношение к моему сыну.

Гнусный тиран, командовавший конвоем, сопровождал пленных до Дурлаха, а оттуда в Карлсруэ. Он продолжал физически и нравственно издеваться над моим мальчиком, которому дух Черного замка не позволял склониться перед унижениями. Да, этот трусливый негодяй, чья кровь еще обагрит эту руку, посмел осыпать моего мальчика пощечинами, пинать его ногами и вырывать волоски у него из усов. Вот так… и вот так… и вот так!

Немец извивался, пытаясь увернуться. Он был беспомощен в руках гиганта, чьи удары сыпались на него градом. Когда, наконец, ослепленный и едва не лишившийся чувств, он смог подняться на ноги, граф с новой силой швырнул его в дубовое кресло. Капитан плакал от бессильной злобы и стыда.

– Моего сына часто доводили до слез беспрестанными унижениями, – продолжал граф. – Вы поймете меня, когда я скажу, как горько ощущать себя беспомощным в руках дерзкого и бессовестного врага. Но по прибытии в Карлсруэ один младший офицер-баварец, тронутый его страданиями, забинтовал ему лицо. Мне больно видеть, как ваш глаз кровоточит. Позвольте перевязать его шелковым платком.

Граф было наклонился к нему, но немец оттолкнул его руку.

– Я в вашей власти, чудовище! – вскричал он. – Я вынесу ваши надругательства, но не лицемерие!

Граф пожал плечами.

– Я излагаю события в том порядке, в каком они произошли, – сказал он. – Я дал себе слово рассказать все первому немецкому офицеру, с которым мне доведется поговорить с глазу на глаз. Так о чем это я? О молодом баварце в Карлсруэ. Очень сожалею, что вы не позволяете мне применить все известные мне медицинские навыки. В Карлсруэ моего сына заперли в старой казарме, где он просидел две недели. Самым худшим в заточении было то, что грубые и назойливые гарнизонные дворняги издевательски лаяли на него, когда он вечерами сидел у окна. Это напоминает мне, капитан, что вы сейчас тоже находитесь не в раю, верно? Вы вздумали затравить волка, а теперь он сам вот-вот вцепится клыками вам в глотку. Полагаю, вы примерный семьянин, судя по красивой вышивке на рубашке. Впрочем, какая разница – вдовой больше, вдовой меньше, да они и вдовствуют-то недолго. Сядь на место, собака!

Так вот, продолжу свой рассказ. По истечении этих двух недель мой сын с товарищем бежали. Не стану утруждать вас рассказом об опасностях, которым они подверглись, или лишениях, которые они испытали. Достаточно сказать, что для маскировки они переоделись в одежду двух крестьян, которых подстерегли в лесу. Днем они прятались, а по ночам шли. Таким образом они добрались до Ремилли во Франции, и когда до линии фронта оставалась всего миля – всего одна миля, капитан, –