Комната кошмаров - Владимир Васильевич Воронин

добыче. Этот парень еще не попробовал свежей крови, но, если отведает, его уже не остановишь. Сейчас он никого не терпит у себя в логове, кроме меня. Даже Болдуин, наш конюх, не осмеливается к нему подойти. Что же до меня, то я ему и мать, и отец.

Говоря это, хозяин, к моему изумлению, открыл дверь и, проскользнув внутрь, тотчас же закрыл ее за собой. При звуках знакомого голоса огромный изящный зверь поднялся, зевнул и принялся ласково тереться круглой черной головой о бок хозяина, пока тот похлопывал и поглаживал его рукой.

– А теперь, Томми, марш в клетку! – велел он.

Чудовищных размеров кот подошел к одной из стен и свернулся калачиком под решетчатым навесом. Эверард Кинг вышел, взялся за железную рукоятку, о которой я сказал, и стал ее поворачивать. При этом находившаяся в коридоре решетка начала перемещаться в комнату сквозь щель в стене и закрыла переднюю часть навеса, тем самым образовав надежную клетку. Когда она встала на место, Кинг снова открыл дверь и пригласил меня пройти в комнату, в которой стоял резкий, затхлый запах, характерный для крупных хищников.

– Вот так у нас все работает, – сказал Кинг. – Днем даем ему побегать и поразмяться в комнате, а на ночь запираем в клетку. Можно выпустить его, вращая рукоятку в коридоре, или же, как вы видели, запереть его внутри. Нет-нет-нет, а вот этого делать нельзя!

Я просунул руку между прутьями решетки, чтобы погладить блестящий вздымающийся бок. Кинг вырвал ее с самым серьезным видом.

– Говорю же вам, он опасен. Не думайте, что если я вольно себя с ним веду, то это можно и остальным. Он очень разборчив в друзьях, верно, Томми? Ага, он чует, что ему несут обед. Правда, малыш?

В вымощенном каменными плитами коридоре раздались шаги, зверь вскочил на лапы и принялся ходить туда-сюда по узкой клетке, сверкая желтыми глазами. Его красный язык при этом дрожал между неровными рядами белых зубов. Вошел конюх с куском сырого мяса на подносе и просунул его сквозь решетку коту. Тот подцепил его когтями, потащил в угол и, зажав мясо лапами, принялся его рвать, время от времени поднимая окровавленную пасть и поглядывая на нас. Зрелище было зловещее, но завораживающее.

– Неудивительно, что я в нем души не чаю, верно? – сказал хозяин, когда мы вышли наружу. – Особенно если учесть, что я его вырастил. Нелегко было привезти его сюда из самого сердца Южной Америки, но здесь он в полной безопасности и комфорте – как я уже сказал, наилучший экземпляр во всей Европе. В зоопарке прямо-таки умирают от желания заполучить его, но я никак не могу с ним расстаться. Что ж, думаю, я успел изрядно надоесть вам своим хобби, и нам не остается ничего лучшего, как последовать примеру Томми и отправиться пообедать.

Мой южноамериканский родственник был настолько поглощен своим имением и его диковинными обитателями, что мне сперва показалось, будто внешний мир его почти не волнует. Однако вскоре я понял, что интересы у него были, причем весьма насущные, – я заключил это из количества получаемых им телеграмм. Их приносили в разное время, и он всегда читал их с самым неподдельным нетерпением и волнением. Иногда мне казалось, что они касаются результатов скачек или торгов на фондовой бирже, но, в любом случае, он был занят неотложными делами за пределами низин Суффолка. Ни в один из шести дней моего пребывания у него в гостях он не получил менее трех телеграмм, иногда же их число доходило до семи или восьми.

Я с таким удовольствием провел те шесть дней, что под конец между мною и двоюродным братом установились самые сердечные отношения. Каждый вечер мы допоздна засиживались в бильярдной, где он рассказывал мне интереснейшие истории о своих невероятных приключениях в Южной Америке – настолько отчаянных и безрассудных, что я с трудом мог соотнести их с располагавшимся напротив загорелым коренастым человеком. Я, в свою, очередь, поделился некоторыми воспоминаниями о своей лондонской жизни, которые так его заинтересовали, что он дал мне слово приехать погостить в особняк Гросвенор. Ему не терпелось окунуться в светскую жизнь, и, позволю себе заметить, лучшего проводника в ней он, разумеется, и найти не мог. Лишь в последний день своего визита я решился на откровенный разговор с ним. Я рассказал ему всю правду о своих финансовых затруднениях и близком крахе, после чего испросил у него совета, хотя рассчитывал на нечто более существенное. Он слушал меня внимательно, окутавшись сигарным дымом.

– Но вы же, – сказал он, – являетесь наследником нашего родственника лорда Саутертона?

– У меня есть все основания так полагать, но он никогда не назначит мне содержания.

– Да-да, я наслышан о его скупости. Мой бедный Маршал, вы попали в очень трудное положение. Кстати, вы в последнее время что-нибудь слышали о здоровье лорда Саутертона?

– С самого моего детства он все время в критическом состоянии.

– Именно что – скрипит, да так, что всех нас перескрипит. До наследства вам наверняка еще далеко. Господи, ну и положеньице у вас!

– Я надеялся, сэр, что вы, зная о моих затруднениях, могли бы ссудить…

– Ни слова больше, мой мальчик! – добродушно воскликнул он. – Мы обговорим это нынче вечером, и даю вам слово, что сделаю все, что в моих силах.

Я не жалел, что мой визит приближался к концу, поскольку неприятно ощущать, что один из живущих в доме жаждет твоего отъезда. Желтоватое лицо миссис Кинг и ее лихорадочно горящие глаза становились мне все более ненавистны. Откровенно она мне больше не грубила – ее останавливал страх пред мужем, – но в своей безумной ревности дошла до того, что не замечала меня, никогда со мной не заговаривала и всеми силами старалась сделать мое пребывание в Грейлендсе как можно более неприятным. В последний день ее поведение сделалось столь вызывающим, что я наверняка бы уехал, если б не вечерний разговор с хозяином, который, как я надеялся, должен был поправить мое финансовое положение.

Разговор этот состоялся поздно, поскольку мой родственник, получивший в тот день гораздо больше телеграмм, чем обычно, после ужина заперся у себя в кабинете и вышел лишь тогда, когда все в доме отправились спать. Я слышал, как он ходил и запирал двери, что обычно всегда делал по вечерам, и вот, наконец, он вошел ко мне в бильярдную. Его плотную фигуру облегал халат, на ногах были красные турецкие домашние туфли без каблуков. Устроившись в кресле, он налил себе стакан грога,