Комната кошмаров - Владимир Васильевич Воронин

Довольно скверно было встретить смерть в такой час. Объятый холодом и страхом, дрожа в своей легкой одежде, я лежал, распластавшись на сетчатой крыше клетки. Я старался приободриться, воспрять духом, и в то же время с той остротой сознания, которая приходит лишь в крайнем отчаянии, искал хоть малейшую возможность спастись. Ясно было одно: если снова выдвинуть переднюю стенки клетки, я наверняка смог бы за ней укрыться. Но как вернуть ее на место? Я едва осмеливался пошевелиться, чтобы зверь не бросился на меня. Медленно, очень медленно я вытянул руку, пока она не нащупала торчавший из стены крайний прут решетки. К моему удивлению, он подался очень легко. Конечно, двигать решетку было трудно, потому что я бы перемещался вместе с ней. Я снова потянул, и она вышла еще на три дюйма. Она явно двигалась на роликах. Я снова дернул… и тут кот прыгнул!

Прыжок был так стремителен и внезапен, что я его не заметил. Я услышал лишь дикий рык, и через мгновение прямо передо мной оказались сверкающие желтые глаза и приплюснутая черная голова с высунутым красным языком и ослепительными зубами. От удара тела зверя прутья решетки, на которых я лежал, затряслись, и я подумал (если вообще мог о чем-то думать в ту секунду), что они лопнули. На мгновение кот повис в прыжке, едва не касаясь меня мордой и передними лапами, в то время как задние цеплялись за проволочную сетку. Я услышал, как когти его заскрежетали по проволочной сетке, и меня чуть не стошнило от зловонного дыхания чудовища. Но прыжок закончился неудачей. Зверь не смог удержаться на месте. Скалясь от ярости и бешено царапая решетку, он медленно качнулся назад и тяжело рухнул на пол, но мгновенно повернулся и, рыча, присел для нового прыжка.

Я понял, что в следующие несколько мгновений решится моя судьба. Зверь кое-чему научился. Во второй раз он не ошибется. Надо действовать стремительно и бесстрашно, если я хочу остаться в живых. В одну секунду у меня родился план. Сняв фрак, я швырнул его на голову чудовищу. Затем спрыгнул с крыши на пол, схватился за край передней решетки и отчаянно потянул ее из прорези в стене.

Она пошла легче, чем я ожидал. Я рванулся к другой стене, таща ее за собой, но по случайности очутился с наружной ее стороны. Сложись все иначе, на мне бы не осталось ни единой царапины. Однако произошла секундная заминка, когда я остановился, чтобы проскочить в оставленную мною щель. Этого оказалось достаточно, чтобы зверь сбросил с головы фрак, которым я его ослепил, и прыгнул на меня. Я ринулся вперед и задвинул за собой решетку, но чудовищу удалось зацепить мою ногу, прежде чем я смог закрыть проем. Ударом огромной лапы он располосовал мне икру и срезал мышцу, как рубанок снимает стружку с доски. В следующее мгновение, истекая кровью и едва не теряя сознание, я рухнул на вонючую солому, а спасительная решетка отделяла меня от зверя, яростно бросавшегося на ее прутья.

Слишком израненный, чтобы двигаться, и слишком слабый, чтобы чувствовать страх, я так и лежал, скорее мертв, чем жив, и смотрел на зверя. Он прижался широкой черной грудью к решетке и тянулся ко мне когтистыми лапами, словно котенок у мышеловки. Он скреб по моей одежде, но, как ни пытался, достать меня не мог. Я слышал о странном онемении, наступающем после ран, нанесенных крупными хищниками, и теперь мне предстояло испытать это на себе, поскольку я утратил ощущение собственной личности и успех или неудача зверя интересовали меня лишь как зрителя, словно я наблюдал со стороны за некой игрой. Постепенно на меня нахлынули непонятные смутные видения, в которых неизменно присутствовали черная морда и красный язык, и вскоре я погрузился в спасительную нирвану, в которой измученные находят благословенный покой.

Восстанавливая ход событий, я заключил, что лежал без сознания порядка двух часов. К действительности меня вернул тот самый резкий металлический щелчок, который стал предвестником моего жуткого приключения. Это была отодвигаемая защелка замка. Затем, еще не окончательно придя в себя, я увидел в проеме открывшейся двери круглое добродушное лицо своего двоюродного брата. Увиденное явно поразило его. Кот, распластавшись, лежал на полу. Я лежал в клетке на спине в одной рубашке и изорванных брюках, вокруг меня расплылась лужа крови. Я как сейчас вижу его изумленное лицо, освещенное утренним солнцем. Он внимательно вглядывался в меня. Потом закрыл за собой дверь и подошел к клетке, чтобы посмотреть, жив я или нет.

Не могу с точностью сказать, что произошло дальше. В тот момент я совершенно не годился на роль очевидца или хрониста. Помню лишь, что он внезапно отвернулся и уставился на животное.

– Старина Томми! – прокричал он. – Старина Томми!

Потом он подошел к решетке, по-прежнему оставаясь ко мне спиной.

– Сидеть, глупая тварь! – рявкнул он. – Сидеть, сэр! Ты не узнаешь своего хозяина?

Внезапно в моем затуманенном мозгу всплыли его слова о том, что вкус крови может превратить кота в сущего дьявола. Кровь была моя, но расплачиваться пришлось ему.

– Прочь! – завизжал он. – Прочь, сатана! Болдуин! Болдуин! О боже!

Затем я услышал, как он упал, поднялся, потом снова упал. Раздался звук разрываемой ткани. Его крики становились все тише, пока не потонули в тревожном рычании. После, когда я думал, что он уже мертв, я, словно в ночном кошмаре, увидел, как ослепленная, растерзанная и окровавленная фигура бешено мечется по комнате. И это было последнее, что я увидел, прежде чем снова потерял сознание.

Поправлялся я много месяцев. По правде сказать, утверждать, что я полностью выздоровел, нельзя, поскольку в память о проведенной с бразильским котом ночи мне придется опираться на трость до конца моих дней. Конюх Болдуин и другие слуги не могли сказать, что произошло, когда, привлеченные предсмертными криками своего хозяина, нашли меня за решеткой, а его останки – или то, что впоследствии опознали как его останки, – в лапах зверя, которого он вырастил. Они отогнали кота раскаленными прутьями, а потом пристрелили его сквозь дверную щель, прежде чем смогли наконец меня вытащить. Меня перенесли в спальню, и там, в доме моего убийцы, я в течение нескольких недель находился между жизнью и смертью. Из Клиптона вызвали хирурга, из Лондона – сиделку, и через месяц меня смогли довезти до станции, откуда я отправился к себе в особняк Гросвенор.

О болезни у меня сохранилось одно