Комната кошмаров - Владимир Васильевич Воронин

ночь со свирепым животным. Мое чутье, не говоря уж о словах ловкого негодяя, заманившего меня в эту ловушку, говорило мне, что зверь так же жесток, как и его хозяин. Как продержаться до утра? На дверь надежды никакой, как и на узкие зарешеченные окна. В пустой комнате с каменным полом спрятаться негде. Звать на помощь бесполезно. Я знал, что зверинец располагается во флигеле и что связующий его с главным зданием коридор имеет длину не менее ста футов. К тому же из-за шума бури мои крики вряд ли кто услышит. Оставалось полагаться лишь на свое мужество и свою смекалку.

Тут я посмотрел на фонарь, и меня обдало новой волной ужаса. Свеча оплыла и еле горела. Минут через десять она погаснет. У меня оставалось лишь десять минут, чтобы что-то придумать, поскольку я чувствовал, что если останусь один в темноте с жутким зверем, то не смогу ничего предпринять. От одной мысли об этом меня едва не парализовало. Я в отчаянии оглядел эту камеру смерти, и глаза мои увидели то, что обещало мне… нет, не спасение, но не мгновенную и неизбежную смерть, как остальная часть комнаты.

Я уже говорил, что у клетки помимо передней решетки была еще и крыша, остававшаяся на месте, когда решетку убирали в прорезь в стене. Она была сделана из железных прутьев, положенных с интервалом в несколько дюймов и обтянутых прочной металлической сеткой. Вся конструкция опиралась на массивные стойки по бокам. Она напоминала огромный решетчатый тент, раскинутый над свернувшимся в углу животным. Расстояние между крышей и потолком было примерно два-три фута. Если бы я мог туда залезть и втиснуться между решетками и потолком, незащищенной осталась бы лишь одна сторона. Снизу, сзади и с боков я был бы защищен. Нападение было бы возможно только спереди. Верно, здесь я был бы совершенно беззащитен, но, по крайней мере, не стоял бы на пути у зверя, если бы тому вздумалось походить по клетке. Чтобы достать меня, ему пришлось бы напрячься. Ну, теперь или никогда, поскольку без света ничего не получится. Судорожно сглотнув, я вскочил, вцепился в металлический край крыши и, задыхаясь, повалился на сетку. Я вытянул голову и посмотрел вниз, упершись взглядом в жуткие глазища и раскрытые в зевке челюсти кота. Меня обдало его зловонным дыханием, словно паром из котла с каким-то отвратительным варевом.

Однако кот был скорее заинтригован, нежели разозлен. Грациозно изогнув длинную черную спину, он поднялся, потянулся и встал на задние лапы, одной передней лапой упершись в стену, а другой, с выпущенными когтями, провел по проволочной сетке. Один острый белый коготь порвал мне брюки – надо сказать, что я все еще был в вечернем костюме, – и поцарапал мне колено. Это было не нападение, а скорее любопытство, поскольку после того, как я вскрикнул от резкой боли, он опустился на пол, легким прыжком выбрался из клетки и начал быстро расхаживать по комнате, то и дело поглядывая на меня. Я же полз назад, пока не прижался к стене, съежившись, насколько это было возможно. Чем дальше я забирался, тем труднее было меня достать.

Кот, похоже, раззадорился пуще прежнего и принялся бесшумно и быстро бегать кругами, то и дело проскакивая под моим импровизированным ложем. Удивительно, как такое массивное тело двигалось почти как тень, едва постукивая по полу бархатными подушечками лап. Свеча догорала, и я едва видел зверя. Затем, вспыхнув и зашипев, она совсем погасла. Я остался в темноте один на один с котом!

Смотреть в лицо опасности помогает осознание того, что сделано все возможное. Мне не оставалось ничего, кроме как спокойно ждать развязки. В этом случае не было более безопасного места, чем мое прибежище. Поэтому я вытянулся и лежал тихо, затаив дыхание и надеясь на то, что зверь, возможно, забудет о моем присутствии, если я о себе не напомню. Я прикинул, что на часах было около двух ночи. В четыре уже рассветет. До восхода солнца оставалось ждать не больше двух часов.

Снаружи все так же бушевала буря, и в маленькие окошки непрерывно хлестал дождь. Внутри царило невыносимое зловоние. Я не видел и не слышал кота. Я пытался подумать о чем-то другом, но лишь одна мысль была способна отвлечь меня от ужасного положения, в котором я оказался. Мысль о подлости моего кузена, о его ни с чем не сравнимом лицемерии и его лютой ненависти ко мне. За радушным и приветливым лицом скрывался нрав средневекового хладнокровного убийцы. Чем больше я об этом думал, тем яснее понимал, насколько же хитро все было придумано и исполнено. Он, очевидно, лег спать в одно время с остальными. Без сомнения, у него есть свидетели, которые могли бы это подтвердить. Затем он незаметно проскользнул на первый этаж, заманил меня сюда и бросил. Его версия будет очень простой. Он ушел, оставив меня в бильярдной докуривать сигару. Потом мне вдруг пришло в голову взглянуть на кота. Я вошел в комнату, не заметив, что клетка открыта, и попался зверю в лапы. Как можно будет доказать его вину? Подозрения – возможно, что и будут, но доказательств – никаких!

Как же медленно тянулись эти жуткие два часа! В какой-то момент я услыхал глухой скребущий звук – наверное, это зверь вылизывал свою шерсть. Несколько раз в темноте я видел блеск его зеленоватых глаз, но ни разу он не впился в меня взглядом, и я все больше надеялся, что он или забыл о моем присутствии, или же утратил ко мне интерес. Наконец в окошках забрезжил слабый свет. Сначала я различил серые квадраты на черной стене, затем серый цвет сделался белым, и я снова увидел своего ужасного соседа. Увы, и он меня тоже!

Мне сразу стало очевидно, что он настроен куда более агрессивно и кровожадно, чем раньше. Его раздражал утренний холод, к тому же он проголодался. Непрерывно рыча, он быстро расхаживал вдоль дальней стены, усы его злобно топорщились, а хвост метался из стороны в сторону и колотил по полу. Когда кот доходил до угла и поворачивал обратно, он каждый раз глядел на меня с выражением смертельной угрозы. Я понял, что он решил меня прикончить. Однако даже в тот момент я поймал себя на мысли, что восхищаюсь гибкостью и грациозностью дьявольского чудовища, его плавными, волнистыми движениями, блеском его великолепной шерсти и подрагивающим алым языком, свисавшим из иссиня-черной пасти. И все это время глухое угрожающее рычание становилось