Комната кошмаров - Владимир Васильевич Воронин

Граф дважды свистнул, и в зал вошли трое крестьян с суровыми лицами.

– Они будут играть роль улан, – пояснил граф. – Так вот, их капитан, узнав, что они французские военные в гражданской одежде вблизи немецких боевых порядков, приказал повесить их без суда и следствия. Жан, думаю, что средняя балка самая крепкая.

Несчастного капитана вытащили из кресла и приволокли туда, где с дубовой балки свисала веревка с петлей. Петлю накинули ему на шею, и он почувствовал, как она больно впилась в кожу. Крестьяне схватились за другой конец веревки и замерли в ожидании приказаний. Капитан, бледный, но спокойный, скрестил руки на груди и дерзко взглянул на своего мучителя.

– Вы теперь лицом к лицу со смертью, и по вашим губам я вижу, что вы молитесь. Мой сын тоже смотрел смерти в глаза и тоже молился. Случилось так, что мимо проезжал генерал. Услышав, как мальчик молит о своей матери, он был глубоко тронут, поскольку сам был отцом. Он приказал уланам удалиться и остался с приговоренными к смерти в сопровождении лишь своего адъютанта. Узнав от моего мальчика, что тот – единственный отпрыск знатного рода, что его мать очень слаба здоровьем, он сбросил петлю, как ее сбрасываю я, и расцеловал моего сына, как целую вас я, и отпустил их с товарищем на все четыре стороны, как отпускаю вас я. Желаю вам всего того, что пожелал моему сыну тот благородный генерал, пусть пожелания его и не спасли моего мальчика от лихорадки, которая свела его в могилу.

И капитан Баумгартен, изуродованный, полуослепший и истекающий кровью, шатаясь, вышел под дождь и ветер навстречу суровому декабрьскому рассвету.

Бразильский кот[24]

Как же тяжело молодому человеку с изысканным вкусом, большими надеждами и связями в высшем обществе не иметь ни гроша в кармане, ни какой-нибудь профессии, при помощи которой этот грош можно было бы заработать! Дело в том, что мой отец, человек добродушный и жизнерадостный, настолько глубоко уверовал в благополучие и доброе расположение своего старшего брата-холостяка лорда Саутертона, что счел само собой разумеющимся отсутствие для меня, его единственного сына, необходимости когда-либо в будущем самому зарабатывать себе на жизнь. Он полагал, что если для меня и не найдется вакансии в огромном поместье Саутертона, то уж наверняка сыщется какая-нибудь должность на дипломатической службе, являющейся прерогативой нашего привилегированного класса. Он умер слишком рано, чтобы понять, насколько ошибся в своих расчетах. Ни дядя, ни государство не замечали меня и не проявляли ни малейшего интереса к моей карьере. Время от времени мне присылали пару фазанов или корзину с зайцами – и это все, что напоминало мне о том, что я являюсь наследником Отвелл-хауса и одного из богатейших поместий страны. Пока же я был холост, вел светский образ жизни и снимал апартаменты в особняке Гросвенор, занимаясь лишь голубиной охотой и игрой в поло в Херлингеме. С каждым месяцем мне становилось все труднее и труднее уговорить заимодавцев продлить мои кредиты или одолжить денег в счет будущего наследства. Скорый крах ожидал меня, и я все яснее видел его неотвратимое приближение.

Я тем острее ощущал свою бедность, что помимо богача лорда Саутертона и все остальные мои родственники тоже были людьми довольно состоятельными. Ближайшим из них был Эверард Кинг, племянник отца и мой двоюродный брат, который прожил в Бразилии полную приключений жизнь и вернулся на родину, чтобы наслаждаться своим состоянием. Мы так и не узнали, как он его составил, но оно, похоже, было немалым, поскольку он купил поместье Грейлендс близ города Клиптон-он-зе-Марш в графстве Суффолк. В первый год своего пребывания в Англии он проявлял ко мне не больше интереса, чем мой скряга дядюшка, но одним летним утром, к моей великой радости и облегчению, я получил письмо с предложением в тот же день приехать и некоторое время погостить в Грейлендс-корт. Меня ожидал довольно долгий визит в суд по делам о банкротстве, и это приглашение показалось мне едва ли не посланным самим провидением. Если бы мне удалось сойтись с этим незнакомым родственником, я бы мог еще выпутаться. Ради семейной чести он не позволил бы мне пойти ко дну. Я велел слуге собрать чемодан и в тот же вечер отправился в Клиптон-он-зе-Марш.

После пересадки в Ипсвиче небольшой местный поезд доставил меня на маленькую станцию посреди поросших травой холмов, где петляла неторопливая речка с высокими илистыми берегами, свидетельствующими о том, что туда достают приливы. Меня никто не встретил (после я узнал, что моя телеграмма запоздала), так что я нанял двуколку в местной таверне. Кучер, оказавшийся радушным человеком, без устали расхваливал моего родственника, и от него я узнал, что мой кузен прямо-таки очаровал всю округу. Он устраивал школьные праздники, разрешал гулять в своем имении, участвовал в благотворительных подписках – словом, его благожелательность и щедрость были столь велики, что кучер мог объяснить это лишь желанием выдвинуться в парламент.

От хвалебных речей кучера мое внимание отвлекла очень красивая птица, сидевшая на придорожном телеграфном столбе. Сперва я подумал, что это сойка, но птица была больше, а ее оперение ярче. Кучер тотчас пояснил ее появление тем, что она принадлежит тому самому человеку, к которому мы ехали. Было похоже, что одним из его хобби было приспособление заморских животных к нашим условиям: из Бразилии он привез немало зверей и птиц, которых, как он рассчитывал, можно будет разводить в Англии. Когда мы миновали ворота Грейлендс-парк, я воочию убедился в его намерениях. Пятнистый олень, забавная дикая свинка, кажется пекари, иволга с роскошным оперением, броненосец, странный переваливающийся с боку на бок зверек, похожий на растолстевшего барсука, – вот лишь некоторые из животных, которых я заметил, пока мы ехали по извилистой дорожке.

На ступеньках дома собственной персоной стоял незнакомый мне кузен мистер Эверард Кинг. Он заметил нас издалека и догадался, что в двуколке приехал я. Вид у него был доброжелательный и какой-то домашний. Ему было лет сорок пять – круглое добродушное лицо, покрытое тропическим загаром и испещренное бесчисленными морщинками. В белом чесучовом костюме, с сигарой в зубах и в большой панаме на голове он выглядел настоящим плантатором. Такую фигуру легко представить себе на веранде бунгало, но на фоне широкого английского каменного особняка с массивными флигелями и палладианскими колоннами у входа она выглядела совершенно