Комната кошмаров - Владимир Васильевич Воронин

воспоминание, которое могло бы остаться частью нескончаемого калейдоскопа бредовых видений, если бы очень ярко не врезалось мне в память. Как-то вечером, когда сиделки не было в комнате, дверь открылась, и в нее проскользнула высокая женщина в черном траурном платье. Она подошла ко мне и наклонила надо мной свое желтоватое лицо. В тусклом свете ночника я узнал в ней бразильянку, вдову моего двоюродного брата. Она внимательно смотрела на меня, причем с выражением куда более добродушным, чем я когда-либо у нее видел.

– Вы в сознании? – спросила она.

Я едва заметно кивнул, поскольку был еще очень слаб.

– Вот и славно, я хотела лишь сказать вам, что вы сами во всем виноваты. Разве я не сделала все от меня зависящее? С самого начала я пыталась выставить вас из дома. Всеми средствами, кроме прямого предательства своего мужа, я старалась спасти вас от него. Я знала, что у него были веские причины пригласить вас сюда. Знала, что живым он вас отсюда не выпустит. Никто не знал его лучше меня, принявшей от него столько страданий. Я не решалась открыть вам всю правду. Он бы меня убил. Но я сделала для вас все, что могла. Вышло так, что вы оказались мне лучшим другом. Вы освободили меня, а я полагала, что это сделает лишь моя смерть. Мне очень жаль, что вы пострадали, но себя мне не в чем винить. Я же говорила, что вы глупец, глупцом вы и оказались.

Она тяжело вышла из комнаты, несчастная и очень странная женщина, и больше ее увидеть мне не довелось. Получив наследство после мужа, она вернулась на родину, и я слышал, что вскоре она ушла в монастырь в Пернамбуку [26].

После возвращения в Лондон я еще некоторое время пролежал в постели, прежде чем врачи объявили, что мне можно заниматься делами. Это разрешение не очень-то меня обрадовало, поскольку я боялся нашествия кредиторов, но первым им воспользовался мой адвокат Саммерс.

– Очень рад, что вашей светлости гораздо лучше, – сказал он. – Я долго ждал возможности вас поздравить.

– О чем это вы, Саммерс? Неподходящее время для шуток.

– Вы уже полтора месяца как лорд Саутертон, – ответил он. – Но мы боялись, что, если вы об этом узнаете, это повредит вашему выздоровлению.

Лорд Саутертон! Один из богатейших пэров Англии! Я ушам своим не верил. И тут я вдруг подумал о том, как названное время совпало с моим ранением.

– Лорд Саутертон, наверное, умер примерно тогда же, когда со мной все это случилось?

– В тот же самый день.

Саммерс испытующе посмотрел на меня, и я убежден – поскольку он очень проницательный человек, – что он разгадал истинную суть дела. Секунду он помолчал, словно ожидая от меня подтверждения своих подозрений, но я не видел никакой пользы от раскрытия семейного скандала.

– Да, очень любопытное совпадение, – продолжил он с понимающим видом. – Вам, конечно же, известно, что ваш двоюродный брат был следующим наследником состояния лорда. Так вот, если бы тот тигр или кто там еще разорвал на куски не его, а вас, то теперь лордом Саутертоном был бы он.

– Несомненно, – согласился я.

– И его это чрезвычайно интересовало, – сказал Саммерс. – Я случайно узнал, что он подкупил камердинера покойного лорда Саутертона, и тот каждые несколько часов телеграфировал ему о состоянии здоровья его светлости. Это происходило примерно в то время, когда вы там гостили. Разве не странно, что он хотел быть в курсе всего, зная, что не является прямым наследником?

– Очень странно, – согласился я. – А теперь, Саммерс, принесите-ка мне счета и новую чековую книжку, и начнем приводить дела в порядок.

Новые катакомбы[27]

– Послушай, Бергер, – сказал Кеннеди. – Я очень хочу, чтобы ты был со мной откровенен.

Два известных исследователя Древнего Рима сидели в уютной комнате Кеннеди с окнами, выходящими на Корсо [28]. Вечер стоял прохладный, и они придвинули кресла вплотную к неказистому итальянскому камину, от которого исходила скорее духота, нежели тепло.

Снаружи под яркими зимними звездами раскинулся современный Рим с длинной двойной цепью электрических фонарей, ярко освещенными кафе, мчащимися экипажами и оживленными толпами на тротуарах. Но внутри, в роскошно убранной комнате богатого молодого английского археолога, царил только Древний Рим. На стенах висели потрескавшиеся и потемневшие от времени осколки древних лепных орнаментов, из углов, гордо вскинув головы, сурово смотрели старые серые бюсты сенаторов и воинов. На стоявшем в центре комнаты столе, среди бумаг, фрагментов артефактов и орнаментов, возвышался знаменитый макет терм Каракаллы, реконструированных Кеннеди, который вызвал такой интерес и восхищение на выставке в Берлине.

С потолка свисали амфоры, на роскошном красном турецком ковре громоздились различные древности. Все до единой они были подлинными, очень редкими и ценными, поскольку Кеннеди, хоть ему и было чуть за тридцать, пользовался европейской известностью в этой области науки. Более того, он обладал изрядным состоянием, которое является либо роковым препятствием для научных занятий, либо, если человек обладает целеустремленностью, дает ему огромные преимущества в борьбе за известность. Кеннеди часто поддавался искушениям и оставлял науку ради развлечений, однако он обладал пытливым умом, способным на длительные сосредоточенные усилия, которые часто заканчивались внезапной апатией. Его красивое лицо с высоким белым лбом, хищным носом и чувственным ртом отражало компромисс между сильными и слабыми сторонами его характера.

Его товарищ, Джулиус Бергер, был человеком совершенно иного типа. Происхождение он имел необычное: отец его был немец, а мать – итальянка. Поэтому черты сильного и мужественного Севера причудливо сочетались в нем с грациозной мягкостью Юга. На загорелом лице сверкали тевтонские голубые глаза, над которыми возвышался массивный квадратный лоб, обрамленный густыми белокурыми локонами. Сильный и твердый подбородок был гладко выбрит, и его товарищ частенько замечал, что в нем было что-то, напоминавшее древнеримские бюсты, которые стояли по углам его комнаты. Под напористой германской силой всегда ощущалась итальянская утонченность, но улыбка его была такой честной, а взгляд такими искренним, что все понимали: это указание лишь на его происхождение, а не на подлинный характер.

По возрасту и репутации он находился на одном уровне со своим товарищем-англичанином, но его жизнь и научная судьба складывались куда труднее. Двенадцать лет назад он бедным студентом приехал в Рим и жил на небольшую стипендию ученого-исследователя, которую ему назначил Боннский университет.

Медленно и мучительно, с огромной целеустремленностью и упорством взбирался он по лестнице признания, пока наконец не стал членом Берлинской академии. Были все основания полагать, что