Черная рябь - Екатерина Валерьевна Шитова

Матрёна скривилась и тяжело опустилась на кровать. Настасья замерла у двери, по её щекам тоже текли слёзы. Ей было жаль Матрёну, но и её нерождённого ребёнка она тоже вдруг пожалела.

– Я не могу больше жить с этим чудовищем внутри! – прошептала Матрёна и скривилась так, как будто ей было очень больно.

Настасья вздохнула и вышла из комнаты, притворив за собой дверь.

* * *

Спустя два дня Матрёна отправилась к избушке ведьмы Упырихи. Путь туда был дальний и непростой – Матрёне пришлось ползти по глубоким сугробам. Но повернуть назад она не могла, она была полна решимости избавиться от ненавистного бремени как можно скорее. Если Упыриха и вправду не выдумка, а реальный человек, Матрёна обязательно найдёт её.

Кое-как Матрёна доползла до леса и присела отдохнуть на круглый пень, торчащий из-под снега. В лесу сугробов было меньше, но идти было по-прежнему тяжело – то и дело приходилось перелезать через поваленные деревья, перешагивать коряги, обходить глубокие овраги. Зимний лес был тих, сер и неприветлив. Лишь время от времени где-то вдалеке ухала сова, а один раз до Матрёны донёсся отголосок волчьего воя.

Наконец спустя несколько часов Матрёна увидела перед собой гору, сплошь покрытую густым ельником. Острые верхушки вековых деревьев тянулись прямо к низким, лохматым, серым тучам, словно стремились проткнуть их насквозь. Это была Большая гора. Матрёна отдышалась, огляделась вокруг, придерживая обеими руками тяжёлый живот, но никакой избушки поблизости не увидела. Кругом был лишь лес.

– Эй! Упыриха! Ау! – прокричала Матрёна.

Её хриплый крик откликнулся несколько раз эхом со всех сторон и стих. И снова наступила тишина.

– Ну как же так? Ведь Настасья божилась, что Упыриха жива, что живёт она у самого подножья Большой горы… Вот только здесь ничего нет: ни избушки, ни ведьмы.

Матрёна ещё раз огляделась кругом, ещё раз покричала в пустоту, походила между деревьями и без сил опустилась на снег. Руки и лицо её покраснели от холода, ноги онемели, но девушка даже не пыталась их согреть.

– Раз так, останусь здесь. Лучше замёрзнуть насмерть, чем пережить тот позор, что меня ждёт! – тихо проговорила Матрёна.

Она легла на снег и сложила руки на груди. Чёрные косы разметались длинными змеями по белому снегу. Холод тут же окутал Матрёну, проник внутрь. Дрожа всем телом, девушка последний раз взглянула на серое небо и прошептала:

– Прости меня, Тиша, любимый мой! Прости и прощай. Так уж вышло, что не увидимся мы с тобой больше, не построим дом и не родим детей, как задумывали. Злобный Кощей загубил не только меня, он загубил нас обоих, наше счастье, всю нашу жизнь… Прости меня, любимый мой! Прости и прощай…

Какое-то время Матрёна лежала на снегу неподвижно, с закрытыми глазами, точно мёртвая. А потом в небе над ней закружили белые птицы. Они рвали мощными крыльями облака, пронзали их острыми клювами. Птицы кричали громко и тревожно, будто оповещали о чём-то с высоты своего полёта. Их становилось всё больше, и вскоре всё небо заполнили их белые крылья. Они опускались ниже и ниже, и вот уже Матрёна ощутила ветер от взмахов мощных крыл. Она зажмурилась, и вдруг всё вокруг стихло, птицы куда-то исчезли, словно растаяли в воздухе…

Матрёна открыла глаза и удивлённо заморгала – это не птицы касались крыльями её лица, это с неба падали крупные хлопья снега. Снежная кутерьма на несколько минут заволокла всё вокруг белой пеленой, а когда снег кончился, Матрёна увидела, что прямо перед ней стоит низкая, покосившаяся от времени избушка. Брёвна её почернели от старости, наличник на единственном окошке облупился, а крыльцо давно прогнило. Но из трубы шёл дым, и к крыльцу от леса вела натоптанная по снегу тропка – это значит, в избушке кто-то жил.

– Что за чертовщина? Не могла же я её не заметить! Откуда же эта изба тут взялась? Не выросла же она тут из-под земли, точно гриб после дождя! – прошептала Матрёна, округлив глаза от удивления.

Она поднялась на ноги и отряхнула с одежды снег. Дойдя до избушки, она поднялась по ступенькам крыльца и постучала в дверь. Ей долго никто не открывал, но, когда она подняла руку, чтобы постучать снова, внутри лязгнул железный засов и дверь медленно отворилась. На пороге стояла худая сгорбленная старуха в чёрных одеждах. Круглое, неприятное лицо было изрыто глубокими морщинами, маленькие, тёмные глазки так и буравили Матрёну насквозь.

– Ведьма Упыриха? – растерянно спросила Матрёна.

– Чего встала между дверьми? Не лето! Всё тепло сейчас выпустишь! А ну, заходи внутрь, да поскорее! – строго сказала старуха.

Матрёна пригнула голову и вошла в избушку. Внутри было совсем мало места, убранство выглядело скудным и убогим. Но здесь вкусно пахло дымом, к тому же было тепло, а на печи в большой чугунной сковороде что-то громко и аппетитно шкворчало. Матрёна поднесла озябшие руки к печи, наблюдая за старухой. Казалось, та совсем не замечала её. Неловко кашлянув, Матрёна заговорила:

– Бабушка, если ты и есть ведьма Упыриха, то я к тебе. Мне помощь твоя нужна.

Старуха обернулась и взглянула на свою гостью. Её хмурое, морщинистое лицо наполнилось презрением. Она осмотрела Матрёну с ног до головы и остановила взгляд на её беременном животе.

– Ну-ну, – недовольно фыркнула она, – от грешков своих, поди, пришла избавляться? С бременем, поди, замуж не берут?

Матрёна покраснела, сгорая от стыда, опустила голову.

– Ой, неуж совесть мучает?

Голос старухи был скрипучий, неприятный, взгляд колол, будто острые иголки.

– Замужем я, – тихо проговорила Матрёна.

Старуха скривила губы и захохотала. Смех её был больше похож на хриплый кашель.

– Значит, бремя твоё нагулянное? Обманула муженька, а теперь скрыть свой обман хочешь?

Старуха снова засмеялась, и тут у Матрёны в груди что-то вспыхнуло, загорело огнём. Она вскинула голову и взглянула ведьме прямо в глаза. Два тёмных, сверкающих взгляда пересеклись и замерли.

– Зачем обвиняешь, коли ничего про меня не знаешь? Нет на мне греха! Нет! Это все свёкор, Кощей проклятый! Специально мужа моего далеко от дома на работы отправил, а сам снасильничал меня!

Матрёна выкрикнула это, и старуха тут же изменилась в лице.

– Снохач?

Старуха брезгливо выплюнула это слово, и Матрёна кивнула, вытерла ладонями слёзы.

– Да. Свёкор мой снохачом оказался. Проходу мне не даёт, ещё и в любви клянётся, окаянный!

Услышав это, ведьма вдруг подскочила к Матрёне, вцепилась в её руку и сжала крепко тонкое запястье. Взгляд её стал