Черная рябь - Екатерина Валерьевна Шитова

– Чего? – взвизгнула женщина.

– Беременна я от свёкра, мужа вашего, вот чего!

Матрёна взглянула на женщину исподлобья, сжала кулаки для храбрости. Отступать было некуда. Всю дорогу домой Матрёна настраивала себя на то, что всё расскажет Анне Петровне. Пока ползла по сугробам, твердила себе, что будет сильной и смелой ради ребёнка, который рос в её чреве. И вот теперь она смотрела в светлые, подёрнутые мутной пеленой глаза свекрови, и ей было нестрашно.

Анна Петровна, задыхаясь от возмущения, проговорила:

– Врёшь! Бесстыдница! Это же враньё!

Лицо свекрови пошло алыми пятнами, она схватилась рукой за левый бок, губы её скривились от боли, дыхание прервалось, и она страшно захрипела. Настасья, испугавшись, подбежала к женщине и схватила её под руки. Матрёна молча смотрела на них обеих, поддерживая руками живот.

– Поди прочь отсюда, Матрёшка! Уходи! – прошипела Настасья, усаживая свекровь на лавку и обмахивая её капустным листом.

Но Анна Петровна замахала руками, оттолкнула Настасью и закричала, что есть мочи:

– Врёшь, подлая тварь! Живот свой где-то нагуляла, пока муж на работах, а теперь хочешь честное имя свёкра опорочить? Ах ты, гадина! Яков Афанасьич тебя кормит, поит, балует! Ты же живёшь при нём, как у Христа за пазухой! Он тебе как отец родной! Не стыдно тебе клеветать?

Анна Петровна взглянула на Матрёну покрасневшими глазами, ожидая, что та тотчас раскается и сознается в своём вранье, но Матрёна лишь сильнее сжала кулаки, её чёрные глаза налились настоящей тьмой.

– Я не вру, Анна Петровна. Я ношу под сердцем ребёнка от вашего мужа. Он меня снасильничал. Яков Афанасьич – снохач. Об этом вся деревня знает, кроме вас. У любой бабы спросите! Да и Настасья подтвердит.

Анна Петровна повернулась к Настасье и взглянула на неё вопросительно. Матрёна видела, как старшая невестка поникла, опустила плечи и отвела взгляд в сторону.

– Говори, Настасья! – гаркнула Анна Петровна так громко, что Настасья подпрыгнула на месте.

– Может, и врёт Матрёшка, мне почём знать? Меня Яков Афанасьич не обижал, а про неё я ничего не знаю! – ответила она, глядя на свекровь.

– Трусливая предательница! – воскликнула Матрёна. – А я тебя считала своей подругой!

– Лгунья! Потаскуха! Убью! – снова завопила Анна Петровна.

Она задёргалась всем телом, пытаясь подняться с лавки, но ноги её не слушались. Настасья пыталась удержать женщину, но она отталкивала её. В конце концов Анна Петровна упала с лавки, ударилась головой об пол и замолкла.

– Давай помогу! Вместе положим её на лавку, – предложила Матрёна.

– Да уйди ты уже отсюда! – в сердцах закричала Настасья.

Она зло взглянула на Матрёну и толкнула её к лестнице.

– Иди в свою комнату и не выходи, пока не позову. Ох и кашу ты заварила, Матрёшка! Видать, кончилась сегодня наша спокойная жизнь.

– Спокойная жизнь? – усмехнулась Матрёна. – Какая же ты мерзавка, Настасья!

Но Настасья ничего не ответила, она склонилась над свекровью и пыталась привести её в чувство.

– Анна Петровна, маменька, миленькая, очнись! – сквозь слёзы повторяла она.

Матрёна поморщилась, взяла с полки вчерашний пирог и, кусая его на ходу, стала подниматься по лестнице в свою комнатушку.

* * *

Целую неделю после случившегося Матрёна провела в комнате, выходя из неё только по нужде. Всё остальное время она или сидела на своей кровати, уставившись в стену, или ходила из угла в угол. Рукоделие её раздражало, но и бездействие сильно нервировало. Настасья приносила ей еду, но просила на кухню не выходить.

– Настасья, сколько мне можно здесь сидеть? Я тут словно в заточении! – возмущалась Матрёна.

Но Настасья только качала головой и строго смотрела на неё.

– Свекровка сама не своя. Свёкру про тебя ничего не сказала, но сама вся извелась. Всё только ходит и бубнит, что прибьёт тебя, что ты потаскуха и змея подколодная – предала её сыночка и оклеветала муженька. Так что сиди пока тут и не высовывайся.

Так повторялось день за днём. Но как-то Настасья вошла к Матрёне бледная и напуганная. Поставив ужин на подоконник, она обернулась к Матрёне.

– Ох, Матрёна, что и будет-то? – прошептала она, округляя глаза.

Матрёна удивлённо посмотрела на старшую невестку, в глазах её мелькнуло беспокойство.

– Говори уже, Настасья, не томи!

Настасья порывисто вздохнула и проговорила со скорбным лицом:

– Плохи твои дела, Матрёна! Завтра приедет Тихон, он выпросился в отпуск.

Матрёна замерла, сцепив пальцы в замок с такой силой, что костяшки побелели.

– Тихон? Это точно? Не врёшь, Настасья? – растерянно спросила Матрёна.

Сначала в её груди затеплилась надежда, но она быстро растаяла. Матрёна скучала по мужу, в иные дни только любовь к Тихону помогала ей выжить. Но как она теперь могла показаться ему на глаза? Словно прочитав её мысли, Настасья проговорила:

– Тихон приедет, а ты тут с пузом… Ох, что и будет-то, Матрёна?

Настасья ушла, и Матрёна осталась один на один со своими тяжёлыми мыслями. К ужину она так и не притронулась.

На следующее утро Настасья принесла Матрёне чашку с постной кашей, но, открыв дверь, остановилась на пороге в недоумении. Матрёнина кровать была аккуратно застелена, а сама комнатушка была пуста. Матрёна ушла из дома свёкров.

* * *

Ранним утром, когда едва просыпающиеся деревенские дворы ещё накрывала густая зимняя темень, в окно дома Серафимы кто-то постучался. Женщина, услышав стук, села на кровати, заправила редкие светлые волосы за уши и пробормотала спросонья:

– Кого это ещё черти принесли ни свет ни заря?

Отдёрнув занавеску, она прищурилась, глядя в темноту за окном. Разглядев пришедшего, она раскрыла от удивления рот и часто заморгала.

– Этого ещё не хватало! – проворчала она и, накинув на плечи шерстяную шаль, пошла к двери. Отомкнув тяжёлый засов, она приоткрыла дверь и тут же спросила: – Ты чего пришла? Стряслось что?

Матрёна, стоящая перед ней, сказала:

– Пусти меня к себе пожить, тётушка Серафима. Мне больше некуда идти. Сбежала я.

Лицо Матрёны было таким печальным и напуганным, что Серафима впустила её внутрь. Но, когда Матрёна разделась, она взглянула на её живот и тут же поняла причину её прихода.

– От кого ребёнок? – строго спросила она, проходя в кухню.

Матрёна молчала, уставившись в пол. Щёки её пылали, и сама она сгорала от стыда.

– Молчишь? Значит, не от мужа дитя? Значит, от Якова…

Матрёна кивнула, чувствуя, что ещё чуть-чуть и разрыдается. Тётка Серафима, заметив это, посадила Матрёну за стол, а сама закинула несколько поленьев в печь и разожгла огонь.

– Сейчас выпьем с тобою чаю с душицей, а потом уж поговорим.