Северные баллады - Вера А. Скоробогатова

Закат совсем угас; на небо высыпали звёзды. Юкки нигде не было, но Олеся с благоговением и дрожью думала о нем. Страсть к егерю захватила власть над ней и бушевала, отключая рассудок. Олеся была готова преклониться перед силой, как первобытная женщина, и любила прекрасного душой призрака, как девочка-подросток, начитавшаяся фантастики.

Она стала карабкаться вверх по камням – ей почудилось, что там кто-то есть – и почти добралась до вершины. В сумерках из-за кромки камней показалась голова молодого мужчины. Олеся увидела отблески звёзд в притягательных глазах, услышала взволнованное дыхание.

Юкка поднимался с противоположной стороны. «Lempi… любимый», – с облегчением выдохнула она. Ей захотелось обнять милого егеря. Она протянула к нему руки, изнемогая от нежности и горького предвкушения пустоты, но дотронулась до горячего, живого тела…

Дикая дрожь, схожая с судорогами, охватила ее. Мгновенный импульс – и двое бросились навстречу друг другу. Послышался стон, и губы слились в бешеном поцелуе. Два существа сплелись в безумном восторге, в жажде вечного и совершенного.

Произошло нечто феерическое, небывалое, неземное. Теплое сияние, настоящее диво на вершине порывов любви: то ли выход из тела и свободный полет над землей, то ли окно в особенный мир, где изумрудная дымка сияет золотыми переливами. Они дышали этим сиянием, купались в нем, ощущая сводящее с ума счастье. Восторг звенел, повторялся, и снова бушевала буря дикого удовлетворения. Она стихала постепенно и, замирая, оставляла смутное чувство тревоги. Наконец наступила глубокая тишина…

Антон очнулся на рассвете потрясенный, с единственным желанием прижать к сердцу ту, что была с ним ночью. Но вокруг не было ни души. Лишь темная лисица зыркала из-за камня зеленым взглядом и хищно рычала.

Где ты, лесная царевна, чей голос похож на шелест сосен! Та, что высекала из пространства искры и возносила в неведомые миры! Чьим красивым мягким телом ему бредить до конца дней… Откуда ты пришла, кто ты? Даже если призрак, то чей? Neiti— salaisuus, Nainen- aave…

Антон побрёл навстречу солнцу, вглядываясь в его расплывчатый край.

Путь преградила речушка. В поисках брода Антон облокотился о валун и замер: перед ним лежала истлевшая, распадавшаяся на лоскутья финская шинель с едва различимым знаком Шюцкора. Подлинная… Ни одно человеческое существо не сумело бы одеть ее, не превратив в груду мусора, а тем более – носить ее или в ней танцевать! Хабар был брошен совсем недавно и еще хранил в себе неведомое тепло – то самое, что осталось на губах Антона…

По спине побежал холодок, и, если б не свет восходящего солнца, он превратился бы в настоящий ледяной ужас.

Возвращение

Вернувшись в город, Олеся вновь почувствовала себя пленницей цивилизации. Предаваясь воспоминаниям о пролетевшем безрассудном месяце, она выводила на бумаге рисунки. Работа успокаивала, отвлекала от внутреннего хаоса.

Олеся не знала теперь, что считать реальностью. При мысли о последней калевальской ночи ее била дрожь. Испытав неописуемое, она проснулась перед рассветом, полная неземного блаженства. Обнаружив себя без одежды среди россыпи камней, возле знакомой замшелой скалы, и увидев спящего рядом обнаженного мужчину, она с леденящей ясностью поняла, что это не Юкка.

Перед ней был доверчиво распростерт обычный современник с давно не стрижеными, чуть вьющимися у висков волосами. Его пересохшие губы счастливо улыбались, а руки тихо искали Олесю на теплой земле. Его тело пахло хвоей, папоротником и ржаным хлебом. Олеся придвинулась совсем близко, пытаясь запомнить этот запах. Провела ладонью по колючей щеке, по твердому бархатистому животу: «Любовник! Прощай! Не повторится тот момент, когда я оказалась в твоих объятиях! Но мне будет сниться, как Юкка в лунном свете целует меня твоими губами…»

Казалось невозможным то, чтобы неизвестный проснулся, и они взглянули бы друг другу в глаза.

На землю проникали первые солнечные лучи. Олеся побрела через лес и только тогда заметила сбоку от себя чей-то силуэт. Она вскрикнула от неожиданности и стыда, но услышала знакомый голос: «Не бойся, птичка lintu…» – Юкка принес ей шинель, всю остальную одежду и вещи. – «Ты прекрасна, и ты умеешь так сильно любить! Ну почему, почему мы не можем прикасаться друг к другу?! Я люблю тебя, и мне мало любви платонической. Я не могу почувствовать твой поцелуй, но я думал, ты запомнишь эту ночь как проведенную со мной!!!» – Юкка упал в траву – или в снег? – и обнял ее грязные голые ноги. – «Ты моя неповторимая! Я умру здесь, я сгнию в болоте и никогда не узнаю твоей ласки!»

Его слезы превращались в лед. Олесе показалось, что она теряет сознание.

Он поступил с ней, наверное, подло. Она не могла понять… Неважно…

Ее кровь почти остановилась, ноги подкашивались. Олеся отстранилась от призрака со словами: «Прости меня, Юкка! Мы не властны над временем!» – «Приходи ко мне еще», – тихо прошептал тот. «Да», – прошептала в ответ она.

Олеся мчалась в сторону ближайшего посёлка, спасаясь от сумасшествия. Между деревьями снова мелькнул длинный лисий хвост, и Олеся рассердилась на зверька. «Ты только следишь за мной! – крикнула она. – Почему не поможешь? Не укусишь за глупости? Не уведешь в сторону от ошибок?»

«Это твой опыт», – послышалось в гулком и печальном зверином вое.

* * *

Иван, увидев поцарапанную, исхудавшую, но оживленную и словно светившуюся изнутри жену, едва не выгнал ее из дома. Она отнеслась к этому равнодушно.

Олесе не хотелось оставаться с Иваном Денисовичем. Она молчала, не собираясь оправдываться, и начала строить планы, как жить дальше. Собственной зарплаты едва хватило бы на еду…

Внезапно Иван переменил своё отношение к происшедшему. Я прощу тебя, Олесик, – сказал он, всматриваясь в ее лицо, – и забуду о боли, которую ты мне причинила, если ты сейчас же напишешь песню о том, что чувствуешь!»

«Уверен, что хочешь знать о моих чувствах?» – удивилась Олеся, на что Иван Денисович, холодно усмехаясь, ответил: «Что тут понимать… Но красиво изложить простое может лишь тот, кому кажется, что он открыл в себе особенный мир. Художественное отражение оправдывает, искупает любую дрянь».

Мотивы, восторги и душевные травмы создающих что-либо людей глубоко скрыты и неясны. Но двум творческим натурам, независимо от степени их развития, и даже ненавидящим друг друга, обычно видна сущность другого, и этим они близки.

«…Ты вернулась, чужая, далёкая, —

услышала вскоре Олеся обрывок песни,

Ненавистная и желанная;