Когда-нибудь, возможно - Онии Нвабинели

Она улыбается. Уголками губ. Всего на долю секунды.

– Простите, алкоголь мы тут не подаем.

– Нет. Это шутка.

Ма оттерла следы моих пальцев со стекла. Она смотрит на Кью. Я утыкаюсь взглядом в ковер.

– У вас очень привлекательный муж, – говорит СОС, и мне почему-то от этого легче. – Прекрасное строение лица. Насчет бланков. Если вы не сможете их подписать, вызовут другого члена семьи. Не считая вас, ближайший член семьи – его мать, так ведь?

– Боже упаси.

– А-а. Отношения со свекровью не очень?

– Свекровь сама по себе – не очень.

– Тогда я бы на вашем месте подписала бланки. – СОС похлопывает меня по плечу и умолкает. Инспектор Морган покашливает.

Я подхожу к Ма, стоящей у смотрового окна. Выбившаяся прядь волос залезла Кью в ухо, и я вспоминаю наш последний разговор о том, что ему пора подстричься. Может, он просто спит? Мог бы проснуться и положить конец всему этому аду.

– Пожалуйста, – шепчу я ему.

Ничего не происходит.

Я поворачиваюсь к инспектору Моргану.

– Что мне нужно подписать?

Солнце садится, и, вернувшись домой, я закрываюсь в спальне и разглядываю выданный мне прозрачный пластиковый пакет с вещами Кью. Чуть раньше случился не очень приятный момент, когда меня захлестнуло осознанием, что я больше никогда его не увижу, и я отказалась выходить из зала для прощаний, и тогда папе и СОС пришлось меня уговаривать. Я плакала всю обратную дорогу, а Ма гладила меня по коленке и тихо приговаривала «ну все, все», от чего легче вообще не становилось.

В пакете – мобильник Кью, его кошелек и обручальное кольцо, все оттерто дочиста. Его одежда, сказал инспектор Морган, возврату не подлежит.

– А куда ее дели? – со слезами в голосе спросила я.

Он неловко поерзал.

– Ее уничтожили.

После этого папе пришлось силой усадить меня в машину. По моим глазам он понял, что дело худо.

У меня перехватывает дух еще до того, как я открываю пакет. Когда Кью испустил свой последний вздох, эти вещи были с ним – а должна была я. Хорошо, что его кошелек теперь у меня, однако каждый из этих предметов – напоминание, что я не смогла его спасти. Что он не хотел быть спасенным. Я открываю кошелек, откладываю в сторону смятые десятки, вытряхиваю мелочь. И достаю снимки, которые он хранил в отделении для фотографии: мы беззаботно улыбаемся в день нашей свадьбы; я дрыхну без задних ног; мы, вымокшие до трусов, сияем от радости после того, как провели ветреный день на пляже Пил острова Мэн. Три фрагмента воспоминаний – микроскопические окна в мир, который был и которого больше не будет.

Я подвешиваю обручальное кольцо Кью на цепочку и застегиваю ее на шее. Кольцо ложится поверх моего разбитого сердца, что вполне уместно. Даже заряженный, телефон Кью отказывается включаться; он мертв, затих навсегда, как и его владелец.

Квентин делал снимки для серии материалов о пляжах в Великобритании для журнала о путешествиях и перед тем днем провел шесть недель, слоняясь по самым отдаленным пляжам острова Мэн, звоня мне из крошечных гостиниц Девона, Норфлока и Внешних Гебридских островов. Примерно в то же время фотографический мир обратил внимание на Квентина – его талант вызывал интерес и тихим упорством автора, и сложным и необычным происхождением Кью. Поначалу было в этом что-то романтичное: я смотрела в «Фейстайме» на застывшее лицо Кью, когда пропадал сигнал, и мы шутили, что все местные предприниматели, видимо, договорились обклеить свои заведения одними и теми же аляповатыми обоями в цветочек. Мы были влюбленными в разлуке, которых подводили география и ненадежность технологий. Кью устал от этого первым. Удивительно, поскольку тогда его мечты воплощались в жизнь. На следующее утро после нескольких неудачных попыток принять видеозвонок из Пемброкшира я открыла глаза и обнаружила Кью рядом – он провел в пути ко мне всю ночь.

– В следующую командировку ты едешь вместе со мной. На остров Мэн. Это всего на пару дней, но, может, продлим поездку и отметим там мой день рождения?

В самые долгие съемочные дни Кью, несмотря на ранние отъезды, заказывал для меня завтрак, который приносили под дверь как раз к моему пробуждению. Квентин возвращался усталым, но в приподнятом состоянии духа, и лез ко мне, а я со смехом вопила, чтобы сначала принял душ и вымыл весь песок из волос. Я разминала ему плечи и задергивала шторы, чтобы он мог поспать часик до ужина. Кью отснял столько пляжей острова Мэн, сколько успел, и в день, когда он снимал Пил, надел на меня свою ветровку и, посадив меня к себе на закорки, принес к самой кромке прибоя – брызги окатили нас обоих, наш смех унес ветер.

– Боже, как мне тут нравится, – сказал Кью по дороге обратно в отель.

– А мне тут нравишься ты, – отозвалась я.

– Больше, чем в Лондоне?

– В Лондоне ты иногда ведешь себя как говнюк.

Он запустил руки ко мне под ветровку и принялся щекотать, пока я не пригрозила местью.

– Знаешь, мне здесь так хорошо, что и умереть не жалко, – сказал он.

– Ой, давай-ка без этого. Тоже мне любитель драмы. Зачем портить отпуск умиранием? Мужики такие беспардонные существа.

Кью рассмеялся.

– Когда я умру, – сказал он, – хочу, чтобы меня похоронили как викинга.

– В смысле, хочешь умереть в бою, или от переохлаждения, или какой-нибудь там гангрены?

– Нет, – возразил Квентин, – хочу, чтобы меня положили в лодку, как у викингов, подожгли и запустили в открытое море. Как короля.

– Ясно. Куда больше шансов договориться, чтобы тебя положили на катамаран и отправили в заплыв по Серпентину[39]. Как тебе такой вариант?

Мы посмеялись и больше никогда не задумывались о том, что однажды смерть найдет нас и все те миленькие разговорчики о скандинавских похоронных обрядах останутся лишь мечтами, поскольку я буду так обессилена тоской, что воли у меня хватит только взять телефон и обратиться к духовникам с мольбой позволить мне отпеть мужа.

10

Пока я пряталась от мира и уклонялась от исполнения обязанностей, предпочитая им спячку, земля продолжала крутиться, чужие жизни – проживаться, и многие из них, видимо, тоже подошли к концу. Я не могу найти место для прощания с Квентином. Мне говорят, что забронировать-то зал можно – но не на ближайшее время. Открыв на макбуке Гугл, я упрашиваю священнослужителей, клириков и пасторов, которые искренне мне сочувствуют, но умоляют войти в их положение.