Когда-нибудь, возможно - Онии Нвабинели

участие. Они привозят вам еду, звонят разок-другой и на этом считают задачу выполненной – норматив по шкале сострадания достигнут. Они бы предпочли, чтобы вы не вешали нос, чтобы держались молодцом и безмолвно транслировали: «Да, я скорблю, но полюбуйтесь, с каким достоинством». Люди не готовы – или просто не желают знать, как на самом деле выглядит скорбь: впалые щеки и красные глаза – потому что вы проплакали несколько ночей кряду и заработали воспаление роговицы. Люди не хотят видеть, как вы – хрупкая, поникшая фигура, нависшая над унитазом, – блюете желчью и слюной, потому что та немногая пища, которую вы сумели в себя впихнуть, уже вышла. Никто не хочет смотреть, как тарелки летят в стену, а временами – находить среди осколков бесчувственное, неподвижное тело. Лучше заварить чаю, похлопать по коленке и притвориться, будто скорбь – это нечто вроде противного гриппа, а не всепоглощающая му2ка, которая и не думает сходить на нет. Горе – некрасивая штука. Скорбеть с достоинством невозможно. И то и другое – уродливо и телесно. Горе и скорбь проделывают в вас дыры и сочатся сквозь них наружу, когда захотят. Они – ваши постоянные, властные компаньоны, и даже если им не удается разрушить ваши отношения с окружающими, то искалечить вас для них – самое милое дело: они обезображивают вашу сущность изнутри и так сильно меняют ее, что, в моменты ясности взглянув на себя, на собственную жизнь со стороны, вы приходите в шок (и зачастую испытываете отвращение) от увиденного.

Мое горевание совсем не похоже на глянцевую картинку. Оно пугает людей. Когда я с унылым видом захожу в комнату, никто не знает, как себя вести. Но я в любом случае предпочту молчаливую неловкость, а не непрошеный совет. Еще одно «ничто не случается просто так» – и я кого-нибудь прибью.

12

Нейт из той породы людей, которые максимум бровь слегка выгнут в знак неудобства, даже если между ног у них пылает огонь – ну то есть натурально пламя лижет ширинку. Как-то раз, когда Нейту было двенадцать лет, он вернулся домой с разбитым подбородком – перелетел через руль велосипеда. Рубашка была вся в крови, из раны торчало мясо, но даже когда Ма заверещала, а папа принялся заталкивать сына в машину, чтобы срочно ехать в травмпункт, Нейт продолжал недоумевать, почему все подняли такую суматоху. Он всего лишь хотел съесть бутерброд с расплавленным сыром и посмотреть мультсериал. И счел едва ли не оскорбительным, что к нему проявили столько внимания.

Я спускаюсь в гостиную и обнаруживаю там Нейта – он, одетый в тренировочные штаны, ест шоколадные хлопья и щелкает спортивными каналами. Я взвизгиваю от неожиданности. Буквально визжу – а он лишь косится на меня, а затем отправляет очередную ложку хлопьев в рот.

– Ты меня напугал! Что ты здесь делаешь? Неужто опять выходные?

– Сегодня суббота, – сообщает он.

– А-а, ладно. – Я разворачиваюсь уйти, но тут до меня доходит: что-то тут не так. – Если сегодня суббота, то почему ты в спортивных штанах сидишь здесь и поедаешь хлопья?

– Я тут ночевал.

– Нейт, почему ты не дома со своей девушкой? Или почему она не здесь, с тобой, и не рассказывает мне, как я похудела?

Брата, похоже, очень напрягает этот разговор, но я не отступаюсь.

– Что произошло?

– Ничего. Клео бесится, потому что меня уволили и теперь мы не можем поехать в Португалию, как планировали.

– Тебя уволили?

Нейт – бизнес-аналитик. Удивительно, но при всей своей расслабленной – до комы недалеко – манере держаться он весьма успешен в своем деле.

– Кризис в экономике, бывает. – Его невозмутимость восхищает.

– И что ты будешь делать?

– Найду другую работу. Слушай, у тебя есть замороженные вафли?

– Вафли?.. Нейт, твоя работа! Ма и папа в курсе?

– У них есть проблемы посерьезнее.

– Это какие же?

Он смотрит на меня как на неотесанную деревенщину.

– Например, ты.

Нейт поджаривает вафли в тостере, мы смотрим лакросс, поскольку это единственное, что идет в эфире, и брат, конечно же, съедает и свои, и мои вафли. Я больше не спрашиваю, почему он скрывается в моем доме, а он в ответ не спрашивает, как у меня дела. Находиться с ним рядом легко. Можно не притворяться. Он знает, что мне ужасно хреново, а я знаю, что он, скорее всего, немало переживает из-за потери работы.

Проходит час, и, только как следует подкрепившись, Нейт решается завести беседу.

– Короче. Сколько уже прошло… месяц?

– Нейт, нам не обязательно это обсуждать.

– Тебя задолбало, что кто-то всегда рядом?

– Никого тут сейчас нет. Только ты.

Произнеся это вслух, я вдруг понимаю, что близкие устали меня поддерживать. Все уже не так, как было до похорон. В любое субботнее утро дом ломился от людей, но сейчас со мной только мой брат, который, видимо, прячется здесь от своей подружки и комментариев Эверета о ней. Не пришла даже Би. Родные слишком долго лавировали между моими эмоциями; неудивительно, что им понадобилась передышка.

– Скоро приедут, – говорит Нейт.

– Скажи им, чтобы не приезжали.

Брат хмурится.

– Но ведь это наш долг. Мы – твоя семья.

– Все вы просто хотите, чтобы я снова была счастлива.

На сей раз Нейт опускает тарелку и упирается в меня взглядом.

– А ты сама не хочешь?

Мой ответ – нет. Я не хочу быть счастливой. Счастья нет. Хочу вечность рыдать в этой канаве – это все равно что трогать языком язвочку во рту: нежелательно, больно, но так и тянет прикоснуться. Однако отвечаю я братишке другое:

– Когда-нибудь. Возможно.

Никто не предупреждает, какое потрясение у вас вызовет первый смешок после значительной потери. Возможно, вы даже не заметите, что перестали смеяться – еще один пункт в списке того, чего лишает вас горе.

Вы смеетесь – и вдруг цепенеете: кровь стынет в жилах, к вам приходит осознание, что такое простое, обыденное действие из Прежней Жизни теперь воспринимается как нечто из ряда вон. Вы тут же прекращаете смеяться, потому что с какой стати вообще смеяться, когда ваш муж мертв? Смех больше неуместен.

Би отпускает шутку про Барри – что-то безобидное про его чувство стиля, – и я захожусь хохотом – но ошарашенно умолкаю. Би протягивает мне свой бокал с вином. Я опустошаю его. На экране телевизора разыгрывается сцена после соития. Актриса спускает ноги с кровати и встает, плотно завернутая в простыню, что прикрывает срамные места. У нее на лице написана настоящая боль – возможно, она воскресила в