Когда-нибудь, возможно - Онии Нвабинели

Би никогда не уклоняется от неприятного разговора – особенно если считает, что права.

– Послушай, детка, я все понимаю. Я понимаю, что ты сейчас в аду, но в какой-то момент тебе надо будет попытаться жить дальше.

– И, по-твоему, этот момент уже наступил?

– Я понимаю – это не то, что можно просто взять и отключить или…

– Забавно, – перебиваю я ее. Внутри набухает обида, подпитанная неделями наблюдения за близкими, которым ужасно хочется, просто не терпится, чтобы мне наконец «полегчало». – Ты постоянно говоришь, что все понимаешь. Но как ты можешь что-то понимать, если единственные серьезные отношения у тебя были с типом, который оказался женат?

Говорят, когда вы горюете, гадости сами лезут наружу – вся ваша боль выходит в форме колкостей, которые вы мечете в окружающих, зная, что они простят вас – ведь у них нет другого выбора. Но происходит это неожиданно. Лицо Би каменеет, и мне, с одной стороны, хочется обнять ее и затолкать все эти слова обратно себе в глотку, – а вот другая, бессердечная моя сторона, что появилась на свет, когда умер Кью, так и жаждет расхохотаться демоническим смехом. Ну, знаете: муа-ха-ха-ха.

– Ладно, – говорит Би. – Ты права. Я не знаю, каково это, когда твой любимый человек кончает жизнь самоубийством. Мне этого не понять, поэтому я проигнорирую твой мерзкий выпад, но скажу тебе вот что, детка: он не вернется. – Меня передергивает, и Би умолкает на долю секунды, но затем продолжает: – Кью не вернется, поэтому нет никакого смысла морить себя голодом, горстями есть таблетки, напиваться или хранить все вокруг в том же виде, как при его жизни. Это не поможет.

Би на миг прикрывает глаза, выдыхает и покидает комнату. Аромат духов подруги и ее слова надолго повисают в воздухе. Она права, и тот факт, что она права, вызывает у меня желание выцарапать ей глаза. Я вдавливаю костяшки в деревянную поверхность журнального столика, пока новая боль не затмевает – хотя бы на время – неослабную боль от отсутствия Кью.

Работа

14

Вот как обстоят дела спустя шесть недель после того, как я обнаружила труп мужа:

1. Я не способна следить за своей речью, поэтому лучшая подруга со мной почти не разговаривает, и, не будь мой муж мертв, она была бы вправе прекратить наше общение навсегда.

2. Я вернулась к работе в «Своем круге», и благодаря вчерашнему недосыпу у меня красные глаза, а под ними синяки – такие жуткие, что я морщусь при виде собственного отражения.

3. Мой брат, нарядившийся в костюм угольного цвета и пастельную рубашку, тоже здесь, в «Своем круге» – покоряет «претенциозных ушлепков» своим остроумием и отчужденностью.

4. Открыв утром электронную почту, я обнаружила, что меня дожидаются 3175 писем, и вместо того, чтобы действительно приступить к работе, я просматриваю их все по очереди, и с каждой секундой мне становится все тоскливее.

5. Но как бы там ни было, я, похоже, справляюсь.

Нейт настоял на том, чтобы утром подвезти меня; он подогнал машину и принялся расхаживать взад-вперед по холлу, чем страшно раздражал. В конце концов я спустилась – одетая черт-те как, видок тот еще.

– Мне там не на кого производить впечатление, – заявила я, когда Нейт выразительно посмотрел на мои мятые джинсы и объемный шарф. И в тот момент я действительно так думала. Но возвращение на работу подразумевает необходимость притворяться, изображать женщину, которая не балансирует на грани нервного срыва; нужно делать вид, что все чики-пики – будто коллеги не замолкают, как только я захожу в комнату, будто я не замечаю, как они пялятся на меня, выжидая, когда я сорвусь и разрыдаюсь, будто я не знаю, что все меня обсуждают. Вот какой эффект производит самоубийство. Скончайся Кью по более понятной людям причине – например, от болезни со знакомым названием, розовым логотипом благотворительного фонда и рекламной кампанией, – окружающие, наверное, смогли бы поддерживать со мной зрительный контакт. Возможно, даже принесли бы соболезнования, которые я так опасалась получить, войдя сюда. Я невольно злюсь от имени Квентина.

Сохранять хорошую мину очень утомительно. К одиннадцати утра я уже без сил. Иду на кухню и наливаю себе кофе; стою там, бездумно его помешивая, и тут внезапно заходит Би. Я вижу, как она колеблется – не уйти ли обратно, – но настроения ссориться у нее нет.

– Все настолько плохо, да? – спрашивает она.

– М-м?

– Ты добровольно пьешь напиток из цикория.

Я опускаю взгляд на свою чашку и отставляю ее на кухонный стол.

– Вообще-то не пью.

В том, что касается извинений, ни я, ни Би дело не затягиваем. Она прощупывает мою почву, я прощупываю ее, и если земля из-под ног не уходит, мы обе знаем, что найдем путь друг к другу. Сейчас почва зыбка, но этого достаточно; я рада, что Би не идет на меня войной, поскольку мне в сражении с ней не выстоять – ни в словесном, ни в каком ином.

– Они там запланировали Круговое Объятие в обед. Если что – я предупредила.

Я открываю рот поблагодарить ее, но тут в кухню заходит Нейт.

– Привет, – хором говорим мы с Би. – Как дела? – добавляю я.

Нейт в ответ качает головой. Заметив рядом со мной дымящуюся кружку, он хватает ее и делает глоток, прежде чем я успеваю его предостеречь. Кофе дугой отправляется в раковину, Би хохочет до слез.

– Что это за хрень такая?

– Напиток из цикория. – Я забираю у него кружку и выливаю остатки в сток. – Тут «Старбакс» есть за углом. Первый день не очень? Клянусь, все от тебя в восторге.

– Конечно, в восторге. Я же харизматичен. Но вы тут не распознаете документ с перечнем бизнес-требований, даже если им в лицо вам ткнуть.

– «Вы тут»? Разве не ты рвался сюда на работу? – говорит Би, разглаживая Нейту лацканы.

– Хорошо, что у меня контракт с установленным сроком. Постоянно здесь работать? Да мне денег на залог для суда не хватит. – Нейт встряхивает руками и разминает шею, будто собирается выйти на боксерский ринг. – У тебя все нормально?

– Они там запланировали Круговое Объятие в обед. У тебя таблетки цианида случайно не найдется?

– Цикория местного выпей – тот же эффект будет. Я тебе позвоню перед уходом, уговор?

Я киваю, и Нейт исчезает. Би