Когда-нибудь, возможно - Онии Нвабинели

традиционный суп офе онугбу, а еще я была молодой женой, которая понимала, что прожить на одну зарплату мы не сможем, поскольку в Лондоне деньги утекают из карманов, стоит вам только ступить за порог. Обременять Кью своими тревогами я не могла. Поэтому стала его личной группой поддержки. Я увеличила и оправила в рамки фотографии Кью с гравием и миндальным молоком, а потом развесила их по невзрачным стенам квартиры, и Кью, вернувшись домой, сначала растерялся, а затем просиял, все еще до конца не веря, что я так поступила. Я посоветовала Квентина своей двоюродной сестре Ндиди, которая наняла его фотографом на свадьбу. После того мероприятия заказы пошли один за другим – нигерийское сарафанное радио оказалось куда эффективнее любого портфолио. И когда однажды Кью робко поднял вопрос, не пора ли ему начать свое дело – на сей раз по-настоящему, я прочла в его глазах нерешительность и отчаянное желание не только вызвать у меня гордость, но и доказать Аспен, что та оказалась не права. Я провела пять бессонных ночей, тайком выбираясь из постели и прокрадываясь к ноутбуку в дальнем конце квартиры, где корпела, рисуя для Кью логотип, визитки и сайт, которые презентовала ему, пока он разогревал приготовленный Ма суп из окры.

– Ева, что ты сотворила? – Кью погладил визитки с тиснением (семнадцать фунтов сверху) и поставил миску с супом на стол.

– Ничего особенного, котик. Ты – бизнесмен, и тебе нужны бизнес-штуки. Не всякий клиент согласится заключать договоры и бронировать твое время через «Вотсап»… Кью, ты что, плачешь?

Он отвернулся от меня и ответил стене.

– Не-а. Нет. Это все лук в супе, который твоя мама сварила.

Я обняла Кью со спины и прижалась щекой к его лопатке. Тепло кожи Квентина ощущалось даже через рубашку.

Он набрал в грудь воздуха.

– Я тебя люблю. И я тебя не подведу.

– Да уж постарайся. В знак благодарности я жду от тебя сумку и туфли.

В тот вечер, когда открылась первая коллективная выставка с участием Кью, которого он добился, сделав съемку для хозяев галереи – церемонию обновления их брачных клятв, я в такси стиснула его дрожащую руку и пообещала, что все пройдет хорошо. Слова сами сорвались с губ, и я понадеялась, что к концу мероприятия не окажусь врушкой.

– Похоже, я не могу, – сказал Кью, когда мы подъехали к галерее. – Я чувствую себя самозванцем.

– Моя мать для самозванцев не наряжается.

– Что?

– Выгляни в окно.

За неделю до выставки я созвала родных и объяснила им, как важно будет для Кью их присутствие, что его мечта наконец-то воплотилась в жизнь, и, поскольку семья любила меня, а в довесок ко мне – и Кью, все явились на открытие и ждали нас у входа.

Кью вылез из машины, Ма заключила его лицо в ладони и сказала:

– Мой дорогой, Ева говорит, что все эти люди пришли посмотреть на твои фотографии. Почему ты не причесался?

Никто из нас не понимал тягу Квентина к этому виду искусства. Совсем. Казалось, Кью явился на этот свет, уже зная, что должен развить собственный взгляд на мир, который будет просматриваться в его снимках. В течение года он тайком фотографировал нас в естественной обстановке: я сплю на диване с новорожденной Элли под боком; лицо Нейта исполнено восторга – они с папой хохочут над чем-то, сидя на крыльце арендованного летнего коттеджа; мы с Глорией сжимаем Ма в объятиях после того, как она получила награду международного уровня за заслуги в эндокринологии. Это замечательные фотографии, они до сих пор висят в доме у моих родителей, и, когда бы мы туда ни приезжали, Кью все равно каждый раз останавливался возле них и разглядывал. Я знала, что мешать ему не следует, что нужно дать время тоске перекипеть внутри него, а затем, лишенной горечи, выплеснуться наружу в форме объятий с Ма и папой.

Даже когда его карьера пошла на взлет, иногда по ночам он запирался в ванной попсиховать в одиночку – и я об этом знала. Кью воспринимал свой зарождающийся успех как нечто хрупкое – карточный домик, готовый рассыпаться от малейшего ветерка.

Через некоторое время взрослая жизнь ожидаемо потеряла лоск. Я занималась деловой стороной бизнеса, чтобы Кью мог отдаваться творчеству. Когда он звал меня взглянуть на свою очередную работу, я соглашалась, но Кью хотел другого – чтобы я разделила с ним то, что происходило из самых дальних глубин его души, чтобы уловила то, что он не может передать словами, но может – снимками. Я гордилась им и полагала, что он об этом знает.

– Ты добился чего хотел, – как-то раз сказала я ему, когда он, обкусывая губы, рассматривал свежий портрет, снятый на заказ.

– Пока нет, – ответил Кью. Я направилась было к двери, но он поймал меня за руку. – Но все, что я делаю, делаю ради тебя.

Через год он выиграл свою первую профессиональную награду.

Когда через несколько дней Джексон присылает сообщение с вопросом «как дела?», я сообщаю ему о своем увольнении, и пару часов спустя он объявляется у меня на пороге с корзиной для пикника, набитой бутылками шампанского разных сортов. Впервые за неделю я выхожу из собственной комнаты.

– Честно говоря, я не хочу это обсуждать, Джек, – предупреждаю я, когда замечаю, что новые морщины на его лице сложились в гримасу тревоги. – Давай просто напьемся. – И он соглашается, потому что вы не можете взять и отказать в такой просьбе вдове вашего лучшего друга.

На следующее утро я отдираю язык от нёба и жмурюсь от света тусклого зимнего солнца. Внизу, в гостиной, Джексон все так же лежит на диване, и, услышав его всхлипы, увидев подрагивающие плечи – он тщетно пытается обуздать свое горе, – я, трусиха, разворачиваюсь и ухожу. Добравшись до лестничной площадки верхнего этажа, я слышу, как в дом заходит Би – и тоже обнаруживает моего гостя.

– Джексон? Что за херня тут творится? – Я не слышу, что ей отвечает Джек, зато до меня отчетливо доносится звенящее недовольство Би. – Тут четыре пустые бутылки. Ты ее напоил? Послушай, я понимаю… Нет, я понимаю… просто… приберись и ступай домой, ладно?

Я залезаю обратно в постель, и живот, который и без того ноет, сводит от чувства вины, тошнота подступает к горлу. Я притворяюсь спящей, пока Би обвязывает мне волосы платком, и к тому моменту, когда похмелье отпускает меня, Джексона и бутылок уже и след простыл.

– Ты пойми, – говорит мне Глория, – рано или