Когда-нибудь, возможно - Онии Нвабинели

Невозможно не заметить, как Алекс расслабляется, когда в комнату заходит Гло, как он стремится побыть рядом с ней, как, вернувшись с работы, заключает ее в мыльный пузырь брачной идиллии, всего на секундочку – чтобы поцеловать. Я бы порадовалась за них, если бы ревность не прожигала мне дыры в легких.

Звонит телефон, но я перенаправляю Аспен в голосовую почту.

Я сбегаю наверх и захожу в комнату племянницы. Элли уже в пижаме, наслаждается перед сном дозволенными двадцатью минутами за айпадом.

– Привет, Смешинка, – говорю я и сажусь на край ее кровати.

– Привет, тетя Ева. У меня еще тринадцать минут. – Она показывает айпад в подтверждение своих слов.

– Ясно. Нет. Я не буду тебя отвлекать от… Я просто зашла сказать «привет».

Элли хмурится. Она унаследовала от матери то же недоверие к большинству вещей.

– Привет. – Элли отвлекается на пару секунд, но затем возвращается к игре, приканчивает свои тринадцать минут и откладывает девайс, как только выходит время.

– Можешь еще пять минут поиграть, – предлагаю я ей заговорщицким тоном. – Я не скажу маме.

– Я двадцать минут уже поиграла. Пора спать. – Элли сообщает мне эту новость с серьезностью и иронией, на какую способен только ребенок, который знает, что прав.

– Ну ладно. Спокойной ночи, ангелочек. – Я целую ее в щечку и натягиваю одеяло ей до подбородка.

– Можешь немножко посидеть тут, если хочешь. – Элли проявляет великодушие, прекрасно сознавая, что делает.

– Спасибо.

Я залезаю к ней под одеяло, как в прежние времена – до того, как горе превратило меня в пустую оболочку от человека. Я обнимаю племянницу и жду, пока ее дыхание замедлится. От нее пахнет фруктами, присыпкой и прочими приятными штуками, какими пахнет от детей, пока их не нагонят пубертат и пессимизм. Пока их не обнаружит жизнь и не примется вновь и вновь подкидывать им разочарования.

– Ты плачешь? – спрашивает Элли в темноте.

Я сама этого не заметила, но, похоже, она права. Я заливаю слезами ее волосы.

– Прости.

– Ты теперь всегда грустная, – говорит Элли. В ее голосе нет огорчения или раздраженности, она просто констатирует факт.

– Прости, – повторяю я.

– Я знаю почему. Это потому, что дядя Кью умер.

– Да, поэтому, – подтверждаю я.

– Зря он так.

Устами младенцев.

17

Новый день начинается с того, что мне на банковский счет зачисляют до неприличия чрезмерное выходное пособие – яркое и ненужное напоминание о моей неспособности удержать ни мужа, ни работу. А вот заканчивается день в больнице. Нейт хочет пообедать вместе. Я хочу напиться. Би хочет покататься по Гайд-парку на велосипедах – что нормально для человека, у которого есть реальная жизнь. Разрываясь между желанием не огорчать меня и нежеланием потакать моим дурацким закидонам, Нейт и Би соглашаются на компромисс: встретиться у меня дома и заказать обед в службе доставки. Это мексиканские блюда (которые я не ем), дополненные сангрией (которую делает Би). Нейт с Би едят и обмениваются офисными байками, а я попиваю сангрию. Подозреваю, имбирной газировки и фруктов в ней больше, чем вина, но Би с Нейтом увлечены разговором, поэтому велика вероятность, что я успею выдуть их порции и обеспечить себя приятным «навеселе». Три бокала спустя я все еще трезва (отстой), и Би настойчиво предлагает покататься по парку Клапем-Коммон, поскольку сегодня один из тех редких дней лондонской зимы, когда солнце в кои-то веки бодрится и яростно сияет в небе цвета надежды. Поэтому я натягиваю зеленое худи Кью – то, которое он надевал по субботам, пока мы слонялись по дому без дела, то и дело проваливались в дрему, смотрели фильм за фильмом и ели всякую ерунду (в чем позже раскаивались), – и мы с Нейтом и Би все-таки отправляемся в парк, где нас ждут ряды новеньких великов имени Бориса Джонсона.

Сама не понимаю, как это происходит, но буквально через пять минут сангрия внезапно заявляет права на мой кровоток, и голова вмиг становится ватной. Я не пьяна – трех бокалов разбавленной сангрии для этого маловато, – но и не то чтобы трезва. Я открываю рот позвать брата, который катит впереди Би и, увлеченный таким легкомысленным времяпрепровождением, попирает все свои правила поведения в обществе, – и тут мой велосипед, будто озорной осел, виляет и выскальзывает из-под меня. Я падаю как в замедленной съемке, но вскоре земля разрывает мне джинсы и кожу, голова врезается в бордюр, и я слышу, как кричит Би, вопит Нейт и ахают прохожие, которым теперь будет что рассказать приятелям вечером за стаканчиком, – а потом я на несколько секунд отключаюсь.

Благодаря этому происшествию я и обнаруживаю, что беременна.

Беременна.

Я катаю это слово во рту как карамельку, и хотя прошло добрых три часа с тех пор, как я узнала о беременности, оно по-прежнему кажется чужим и странным, и шестеренки у меня в голове скрипят и застывают, когда мозг пытается переключиться на какую-нибудь другую мысль. Его будто замыкает раз за разом.

Вслед за моим падением начинаются истеричные звонки в скорую помощь, родителям и, наконец, Глории, которая, умерив раздражение от того, что ей «вечно сообщают последней, когда происходит какая-то фигня», выезжает в больницу. Я пыталась отговорить Нейта и Би от вызова скорой помощи, но они забросали меня фразами «сотрясение», «внутримозговое кровоизлияние» и «да ты полминуты в обмороке провела, Ева», поэтому я так и осталась лежать там, где свалилась, с головой на коленях у Би и видом на Нейта с телефоном у уха.

В больнице меня осматривает папин друг – один из его коллег, седеющий доктор, который, помяв мне живот и сделав ультразвук, хмурится и сетует:

– Парамедики не предупредили, что вы беременны.

И когда он произносит это, все вокруг замедляется, и его голос растворяется в белом шуме, а в голове начинают мигать яркие большие неоновые буквы: БЕРЕМЕННА.

После этого все ускоряется. В кабинет ультразвука по моей просьбе приглашают Ма, и та, справившись с шоком в рекордное время, обращает все внимание ко мне и зернистой серой штучке на экране. Когда новость просачивается за пределы маленькой комнатки и достигает папы, брата с сестрой и Би, врачей вокруг становится больше, звучат разговоры об амниоцентезе и куче других анализов, которые должны определить, насколько сильно я навредила – от этих слов мне становится дурно – своему нерожденному ребенку, когда вела себя как чокнутая, когда сначала забывала, а затем отказывалась питаться как следует, плюс напивалась и ежедневно поглощала горсти успокоительных и противотревожных лекарств. Все это время разбитые колени