Когда-нибудь, возможно - Онии Нвабинели

Кью взял принесенную мной влажную тряпочку и аккуратно промокнул лоб и шею Бена.

– Тебе тоже. Все нормально. Я за ним присмотрю.

– Правда?

– Правда.

Я уже почти провалилась в сон, но голос Кью пробился ко мне в последние секунды бодрствования.

– Как думаешь… мы с тобой осилили бы такое? По-настоящему? – спросил он.

Не помню, что тогда ответила.

Когда речь заходила о детях, мы с Кью обсуждали эту тему, как иные обсуждают отпуск на Фиджи. Когда-нибудь. Возможно. Мы считали, что это «когда-нибудь» действительно однажды случится – словно наша жизнь была застрахована от всяких там маловероятных катастроф. Мы наивно верили, что никогда не повторим ошибки наших родителей. Думали, что наши интересы всегда будут лежать в области разных пикантных штук вроде фильмов нуар, темного рома и секса в новых необычных местах. Мы собирали коллекции. Я – книги, изданные десятки лет назад, а также биографии знаменитых женщин и их любовников. Кью – не только винтажные фотоаппараты, которые обожали любители фотографии по всему миру от Канзаса до Кабула, но и винтажные снимки – оригиналы, скупленные на аукционах, гаражных распродажах, ярмарках и в интернете. Квентину хотелось чего-то осязаемого, хрупкого и рассыпающегося в руках. Иногда я ловила себя на желании, чтобы Кью проявлял это неустанное внимание не только к старым карточкам, но и к тому, что было важно для меня – например, научился пользоваться сушилкой для белья и перестал «сажать» мои вещи или убирал крошки с кухонного стола после нарезки багета.

– Мы живем в двадцать первом веке, Ева, – заявил как-то Кью, с глубокомысленным видом взмахнув фотографией. – Нашим детям будет наплевать на книги, которые нельзя прочитать на айпаде–19 или «Киндле». Фотографии – бессмертны.

– Ну уж нет, – возразила я. – Истории, которые рассказывают книги, что-то да значат. Фотографии выцветут. А эти истории – бессмертны.

– Фотографии рассказывают тысячи историй, не тратя на это ни слова. – Это было одно из действительно мудрых его изречений, и я на время умолкла, но Кью испортил эффект, добавив: – И когда наши дети найдут папины коробки со старыми фотографиями, думаешь, им будет дело до древних книг с вываливающимися страницами?

– Какого-то плохого ты мнения о наших детях.

– Отнюдь. У малыша Эдгара будет талант видеть кадр – как у папы.

– Моего сына ты Эдгаром не назовешь.

– Ларами? Улисс? Топаз?

– Прекрати.

И что теперь? Теперь «когда-нибудь» – это сегодня, «возможно» – по-прежнему возможно, но передо мной расстилается бесконечность, в которой действительно может появиться Топаз с папиным талантом видеть кадр и любовью к старым книгам, и эта бесконечность наводит на меня такой ужас, что я задаюсь вопросом, хочу ли ребенка вообще.

18

Я просыпаюсь от боли в ребрах. Ничто так остро не напоминает о душевных муках, как их физическое проявление над тем самым местом, где находится ваше сердце.

На подоконнике стоит цветочная композиция – принес ее Джексон, который заявился сюда после безуспешных попыток дозвониться и узнал о случившемся от Би – она заверила его, что я все еще в мире живых. Я не видела Джексона с того постыдного вечера с игристым. Насколько я поняла, он пришел удостовериться, что я действительно не сыграла в ящик, и заодно напомнить Би: ему не чужды такт и трезвость. Джексон – еще один объект мимолетного интереса Би. Давным-давно у них состоялось свидание, но в итоге Би ворвалась к нам в дом и спросила у Квентина: как вышло так, что он вырос нормальным человеком, а его лучший друг – клоуном? Джексон вручил мне цветы, а Би выгнула бровь и приторным тоном уточнила: «Сегодня без игристого?»

– Думаю, с учетом беременности это было бы неразумно, – заметила я, пытаясь прийти Джексону на выручку, а не трусливо сбежать, как в прошлый раз, – а еще, если уж честно, мне хотелось проверить, выбьет ли меня из состояния неопределенности его реакция.

Увы, изумления и восторга Джексона не хватило, чтобы смягчить сердце Би или вселить радость в мое. Я передумала с ним общаться. Его счастье только подчеркнуло мое безразличие. Би спровадила Джексона, поставила цветы в вазу, принесла ее ко мне в комнату и цокнула языком.

– Пора бы ему понять, что не все на свете можно исправить сексом и выпивкой, пусть это и весело.

У меня опять болят ребра, и я зову Ма. Она приходит быстро: в одной руке телефон, в другой – губка для мытья посуды, брови насуплены. Ма не способна Сидеть Без Дела. Она всегда занята: руководит отделением эндокринологии, моет или готовит что-то, спасает какого-нибудь непутевого сироту из церковного прихода. Все эти занятия Ма задвинула на задний план, чтобы посвятить себя мне, самому несчастному своему ребенку. Она игбо старой закалки. Женщина, приученная всегда одеваться с иголочки на случай, если ей неожиданно встретится какая-нибудь важная птица или любительница осуждать и/или сплетничать. Отдав себя мне, Ма некоторое время пренебрегала этим правилом; сегодняшний ее наряд кое-как собран из того, что оказалось под рукой: папин джемпер, шапочка Нейта, поношенные спортивные брюки бог знает откуда. Ма поддевает мой подбородок и разглядывает разбитую губу.

– Все болит, – хнычу я. Нет более неприглядного или жалкого зрелища, чем тридцатидвухлетняя женщина, которая капризничает в присутствии матери. Однако вот они мы.

– Мне жаль, – говорит Ма, и в этих словах заключено столько всего. Ей жаль, что она никак не может унять остроту моей боли. Ей жаль, что мой муж мертв. Жаль, что мне предстоит лавировать в бурных водах родительства без штурмана. Наверняка жаль, что из всех мужчин на свете я умудрилась влюбиться в Квентина Кристиана Малкольма Морроу, но ни о чем подобном Ма не говорит вслух, поскольку это табу, и все, что ей остается, – это выражать сочувствие.

– У тебя есть согревающий бальзам? Давай ногу помассирую.

Она закатывает рукава и втирает мазь мне в лодыжку. Когда вы признательны своим родным за все их терпение и великодушие, а еще понимаете, что в последнее время сносить ваши закидоны было непросто, вы соглашаетесь даже на не очень-то уместные в иной ситуации просьбы – к примеру, посетить юбилейную вечеринку в честь шестидесятилетия давней подруги семьи.

Согревающий бальзам вмассирован, приглашение принято – Ма довольна.

– Тебе надо поесть. – Не сказанное вслух «ради ребенка» повисает между нами. – Я сварила суп из окры, ямс и рис, пожарила плантаны, сделала аямасе и мойн-мойн, принесла вяленую рыбу[46]…

– Ты сделала мойн-мойн?

– Сейчас принесу. Нужно поесть, прежде чем