Когда-нибудь, возможно - Онии Нвабинели

руку мне на плечо и спросил, кто направляет процесс моего «перерождения после потери», я тут же поняла, что мне надо побыть в одиночестве. Мое рабочее место вполне для этого подходит. Не то чтобы меня тут не замечали, но, устроившись сюда, я с самого начала пренебрегала местным правилом «откройся коллегам» и, нахлобучив наушники на афро, старалась всем своим видом транслировать сообщение «спасибо, не сегодня». Коллеги привыкли обходить мой стол по широкой дуге, и я была им за это благодарна. Теперь дистанцию диктует страх. Копоть катастрофы может замарать безупречно чистые просторы жизней, не изгаженных чем-то пошлым вроде самоубийства. Я провела здесь десять минут и уже читаю вопросы в глазах окружающих: как она вообще справляется? чем она так плоха, что ее мужу пришлось покончить с собой?

Я включаю компьютер и открываю защищенную паролем папку – сокровищницу, где хранятся электронные письма от Кью, не доступные с домашнего ноутбука, – весточки, которые он слал мне с телефона во время долгих съемочных дней. Это смесь повседневных наблюдений, заурядных сообщений семейного толка («У нас есть яйца? Кстати, мойщик окон придет завтра в семь вечера!») и всяких непристойностей, из-за которых я наверняка была на карандаше у сисадминов. Я окунаюсь в эти письма и, пропитываясь ностальгией, с готовностью предаюсь огню. По крайней мере, это я делаю добровольно; здесь у меня есть хоть какое-то подобие контроля – в отличие от дома, где меня то и дело застает врасплох что-нибудь совершенно невинное, например носок, выпавший из-за батареи. Единственное, что может сломать меня в этом офисе, заперто в защищенной паролем папке, и это знание немного утешает. Мне тошно думать о возвращении домой, где неслучившаяся жизнь атакует меня с той же яростью, что и жизнь, которой я лишилась, поэтому, когда улыбающиеся Нейт и Барри возникают у моего стола и Барри сообщает: «Ева, твой брат – просто мастер убеждения. Мы примем его в семью „Своего круга“», я вскакиваю с места и говорю: «Здо2рово, Барри. Примите и меня, потому что с понедельника я возвращаюсь к работе».

13

Слезы на публике идут только киногероиням. В их исполнении печаль выглядит красиво. В реальности же в попытке скрыться от воспоминаний, заполняющих дом, который должен был стать «семейным гнездышком» для вас и вашего мужа – ныне покойного, – вы идете в «Уэйтроуз», хотя вы с мужем – ныне покойным – никогда не покупали там продукты, поскольку считали, что эти магазины для буржуев, а уж вы-то точно не буржуи, даже если мать вашего мужа – ныне покойного – не снисходит до шопинга среди обычных людей. И вот вы гуляете по рядам в «Уэйтроузе» и думаете: «Не так уж плохо. Возможно, я справлюсь». Но как только у вас в голове зарождается дерзкая мысль, что поход за хлебом вам вполне по силам, вы натыкаетесь на полку, где стоят банки с оливками, и невольно вспоминаете, как ваш муж – ныне покойный – пытался приучить вас пить мартини. Как он, вооружившись шейкером и возмутительно дорогим охлажденным бокалом для коктейля, устраивал шоу на кухне в том доме, который должен был стать вашим «семейным гнездышком». Муж проделывал это раз пять, не меньше, но вам неизменно становилось скучно, и все заканчивалось тем, что вы кормили друг друга оливками с рук и пили вермут прямо из бутылки. Внезапно все в этом «Уэйтроузе» превращается в напоминания о том, чего вы лишились. Женщина в синем пальто везет мимо вас тележку для покупок, и вы вспоминаете, как ваш муж – все еще покойный – катался на тележке между рядами, как ребенок. Мужчина в отделе замороженных продуктов изучает банку пломбира «Бен и Джерри», и вы вспоминаете, как ваш муж вопил: «Я за едой в „Сейнсбери“!» – и спустя полчаса возвращался с одной лишь упаковкой мороженого. И да, для вас все это предсказуемо чересчур; вы роняете банку оливок, а люди отвлекаются от своих дел поглазеть на ваш нервный срыв и молча возгордиться собой – ведь их жизни не настолько ужасны, чтобы устраивать сцены в «Уэйтроузе» субботним вечером.

Квентин свято верил в необходимость планов Б, но для нас подобного плана не существовало. Мы шли проторенной дорожкой. Влюбились, поженились, купили дом. Ездили в отпуска. Готовили, прибирались и работали. Вписывались в шаблоны. Конец у этой истории мог быть только один: мы состаримся и помудреем, живя в окружении его фотографий и моих книг. Но вместо этого мне достались только окровавленные джинсы, синие губы и чувство вины, которого, похоже, хватит на всю жизнь. Это сводит меня с ума. Я сообщаю об этом Би, когда она приезжает ко мне в воскресенье, накануне моего выхода на работу. Она устраивается рядом со мной на диване. Миниатюрная и красивая – но из-под слоя макияжа проглядывает усталость. Она замечает, что я рассматриваю ее.

– Видок у меня дерьмовый, знаю. Вини в этом Барри. Он не способен одобрить макет, если я не руковожу процессом. Как, блин, он справлялся до моего появления?

– Он заставляет тебя работать по выходным, а ты еще сюда притащилась? – Меня терзают угрызения совести. – Би. Поезжай-ка домой и выспись.

– Здесь посплю. Кроме того, я подумала, что тебе не помешает поддержка перед завтрашним возвращением к делам. Ты же знаешь, что тебя никто не торопит, правда? Барри не собирается искать тебе замену.

– Мне нужно вернуться к работе.

Би неуверенно пожимает плечами и оглядывает комнату. Ее взгляд останавливается на поздравительной открытке, которую я недавно нашла. Это последняя открытка, которую подарил мне Квентин. За тринадцать дней до своей смерти. Обнаружив ее, я так расстроилась, что врезала кулаком по круглому аквариуму, где храню клубок своих украшений, и когда Ма с папой примчались выяснить, что тут случилось, мне пришлось соврать. «Рука соскользнула», – объяснила я. Папа перевязал мне кисть, и мы не стали об этом разговаривать.

– Что это? – спрашивает Би.

– Открытка ко дню рождения от Кью. Он выписал ту цитату из «Самых голубых глаз»[43]: «Ты – лучшее, что у тебя есть». Это моя любимая книга. И добавил: «Ты – лучшее, что есть у меня».

Би кивает в сторону каминной полки – открытка лежит на ней рядом с урной, где покоится Кью.

– Ты так и будешь… ну, знаешь… держать ее здесь?

– Что?

Би садится прямее.

– Просто… Не знаю, Ева, как-то это неправильно – жить в окружении всех этих штук. Будто в святилище каком-то.

– Тебе не угодишь. На работу мне нельзя, потому что