Пчелы - Екатерина Нигматулина

поддерживала в спортивном зале свой собственный идеальный, ритмичный мир спорта, дисциплины и победившего коммунизма. Пусть эти малахольные госсекретари страну и развалили, а она свой мир удержала, удерживает и будет удерживать!

— Опять прыгать будем. — Наташка поплелась к шеренге вяло, желеобразно, заливной рыбой, которую заставили доползти самостоятельно до тарелки, где ее тут же сожрут, даже не посмотрят. Наташка — заливная рыба кивнула на поблескивающие холодным пыточным цветом перекладины. Аглая обернулась. Черт! Только не прыжки в высоту! Хуже только карабканье по канату: кожа на ладонях натирается, как сухая палка, из которой пытаются добыть огонь, а ты хочешь, но не двигаешься, висишь ровно на том же месте, до которого смогла дотянуться, руки-то дохлые, и поднять хоть на один захват твое цыплячье тело силы в них не хватает. Под окнами по стене тянулись две перемотанные белой клеевой лентой перекладины: одна потолще и повыше — для мальчиков, вторая похудее и пониже — для девочек. Вика, высокая, спортивная, Настькина лучшая подружка, крутила задницей возле перекладины. Ей хорошо, перекладина вон ниже бедра. Аглае с Наташкой — по пояс, четвертые в резиночках, когда, чтобы перепрыгнуть, ноги до талии задирать приходилось.

— Безнадега, — равнодушно зевнула Наташка. — Опять вся задница в синяках будет.

— Не зевать в спортивном зале! Тебе что, Галкина, кислорода не хватает? Сейчас у меня на улицу отправишься разминаться! Надышишься! — Надежда Петровна на всякий случай зыркнула на окна, будто кто-то, пока она расставляла перекладины, посмел их закрыть. Убедившись, что окна послушно поставляют в зал кислород, она довольно кивнула. Подпрыгивающей походкой пошла вдоль шеренги, тыкая в носки кед «слепых куриц», которые не видели жирной белой черты на полу. Досталось, правда, только зазевавшемуся Мишке, и то не сильно.

Мишку все в школе любили. Он был хоть и троечником, но добрым и веселым, улыбался торчащими в стороны эльфийскими ушами так, что злиться на него становилось положительно невозможно. Остальные десятиклассники и не думали выходить за черту, стояли ровно, носок к носку. Девять лет курса дрессировки Надежды Петровны сломили всех, даже самых непокорных.

— Ра-а-ас-счи-и-итайсь! — Надежда Петровна едва заметно улыбнулась Петьке.

— Первый, — полно и радостно отчеканил Петька, физра была единственным предметом, который он любил искренне и взаимно.

Шестой. Седьмой. Аглая смотрела прямо перед собой. В окно желто-зелеными растопыренными листьями лезли клены, высокие, всклокоченные. Ни одной липы. Двадцатый.

— Двадцать четвертый. — Наташкин номер чиркнул по правой щеке запахом ромашкового шампуня.

— Двадцать пятый! Расчет окончен! — Даже голову ей поворачивать не доставалось. Аглая сделала шаг вперед, маленький, цыплячий. Тут же запрыгнула обратно в шеренгу.

— Веселей, ребята! «Мы верим твё-о-ордо в героев спо-о-о-р-р-рта!»[17] — заскандировала Надежда Петровна голосом предводителя майской демонстрации. Сочно хлопнула в ладоши. — Ра-а-азминка! Бег в хорошем темпе! Пять минут! — Замерла, обвела всех ободряющим, искрящимся взглядом, сложила губы трубочкой, поднесла ко рту трофейный свисток, вдохновенно дунула. Надежда Петровна свистела так же, как и жила: с чувством, звонко, пружинисто. Свистела она чуть дольше необходимого, парусами раздувая впалые щеки, проверяла жизненную емкость легких. Порядок! Четыре с половиной литра. — На-а-а-чи-и-ина-а-ай! — Надежда Петровна выплюнула свисток обратно на скудную грудь, принялась энергично, будто кривой рукояткой двигателя вырабатывая искру, крутить правой рукой от локтя, задавая бегущему первым Петьке ритм. — Давай, Петя! Давай! Держим ритм! Хорошо идешь. Равняться на Пивоварова! Не отставать! О тебе, Петр, сложат песни! В спорте нужно жить ярко! Ноги, какие ноги у Пивоварова! Гепар-р-рд! В прекрасном мире будущего у всех будут такие ноги!

С ногами Петьке повезло больше, чем с мозгами. Это был неоспоримый факт. Длинные, мускулистые, в коротких шортах с лампасами, они казались идеально пропорциональными, каку Электроника. И очень-очень ровными.

Надежда Петровна периодически останавливалась, три раза свистела и, крутя рукой, Магомаевым речитативом повторяла: «Мы верим твердо в героев спорта! Нам победа, как воздух, нужна…» Она б, пожалуй, даже запела, если бы чувствовала в себе талант к пению. Но такого, слава богу, у нее не имелось. Надежда Петровна считала, что каждый должен заниматься своим делом и не лезть куда не просят. «Мы хотим всем рекордам… Наши звонкие дать имена!» — хлопала она в ладоши. Глупее песни Аглая в жизни не слышала. Даже в тигров, послушно сидевших у ног Боярского, она верила больше, чем в этих мифических героев спорта с плаката на стене. «Мужеством, ловкостью, силой горды, — множим советских спортсменов ряды». Кто это хочет дать рекордам свои имена? Кто ряды эти множит? Аглая точно не хотела этого. Ни имен, ни рекордов, ни рядов. Петька вот, может, хотел, Аглая — нет.

Петькины гермесовы ноги шагали широко, три Аглаиных шага за один. Где-то к четвертому кругу он без усилий перегнал Аглаю на два круга, к седьмому — на четыре. Аглаины щеки кусались, лоб горел под обжигающим потом, в боку кололо. Черт с ними, с этими рекордами и рядами, главное — не окочуриться прямо в зале. Помрешь — со стыда потом сгоришь. Когда Надежда Петровна наконец засвистела во второй раз, еще громче, еще бодрее, Аглая, красная, клеклая, как маринованный помидор, затормозила, столом-книжкой сложилась пополам, уперлась ладонями в торчащие коленки, задышала по-собачьи. Сердце стучало везде и сразу.

— Молодцы, черти! Хорошо начали!

Аглая подняла глаза. Надежда Петровна сияла. Настька, Вика, Мишка стояли в углу, у лавочек, ни капельки не запыхавшиеся, лыбились. Аглая знала, смеются над ней. Конечно над ней. Над кем же еще?! Щеки предательски пылали.

— Разогрелись, молодцы! Продолжаем ра-а-аз-минку! — Надежда Петровна кивнула на шведскую стенку, йодной сеткой разрисовавшей светло-бежевую стену спортивного зала. — Ви-и-исим на выносливость! Наталья, Настасья, Аглая, Татьяна, Ксе-е-е-ни-и-ия… к стенке ма-а-ар-р-рш!

Аглая разогнулась. Стоя дышалось легче. Безнадежно поплелась к крайней лестнице, держась за бок, который все еще колол.

— Физкульт-ура, девочки! — Энтузиазм Надежды Петровны мог бы, пожалуй, и мертвого из могилы поднять и приобщить к спорту.

Аглая залезла на верх шведской стенки, развернулась, схватилась за толстую, гладкую, как сарделька, перекладину. Полностью в ладонь сарделька-перекладина не помещалась. Запястье больно уперлось в деревяшку, деревяшка надавила на косточку. Надежда Петровна свистнула, Аглая сжала зубы, бросила ноги, повисла.

— Ра-а-аз, два-а-а, три-и-и! Ножки ровные, носочки тянем! — На каждый счет Надежда Петровна хлопала, поворотом головы заставляя присоединиться к ритмичным хлопкам отдыхающие лавочки. — Ше-е-есть! Держимся, девочки! Держимся! Моло-о-одцом! Девя-а-ать!

Аглая посмотрела налево. Наташка, Настька, Танька, Ксюшка — все висели легко и беззаботно. Разжимать пальцы не собирались. Аглая уставилась перед собой. Руки покалывало. Виски передергивало. Рот порывался открыться, но Аглая напряглась, сильнее сжала зубы и губы.

— Пятнадцать! Дымова, голову включила. Мне