Пчелы - Екатерина Нигматулина

Аглая заморгала. Стена. Баскетбольное кольцо. Чертовы перекладины.

— Настасья, Ксения, отлично висите, девочки! Молодцы! Двадца-а-ать!

В глазах, как в калейдоскопе, расходились перламутровые крути. Онемевшие пальцы соскальзывали.

— Терпим, девочки! Как рожать будете?! Рожать нужно бойко и весело! Чем раньше, тем лучше! — О родах Надежда Петровна, вероятно, знала из учебников по анатомии. Своих детей у нее не было.

Подушенки на ладонях поскуливали. Перекладины будто загорелись и обжигали, превратившись в обугленные головешки — на таких дядя Валера жа рил шашлыки.

— Двацать чет…

Аглая втянула последний запас задержанного дыхания. Ладони расцепились, их резануло. Она поставила ногу на перекладину, не оборачиваясь на физкультурницу, спрыгнула.

— Пятая, Дымова! — Надежда Петровна с жалостью посмотрела на Аглаю. — Не унывать! Тридцать! Молодцы девочки! Четвертая!

Наташка приземлилась рядом с Аглаей, потерла руки. Ксюшка. Танька. Настька висела, даже и не собиралась падать. Еще и уголочек сделала. Выпендрилась.

— «Мы верим твердо в героев спорта!» Пятьдесят пять! Молодец, Богданова! Отлично сегодня! Отлично!

Настька, довольная, будто ей джинсовую куртку новую купили, показала Аглае мерзкий розовый язык, медленно водрузила себе на голову воображаемую корону, а потом так же медленно водрузила свое невоображаемое коровье тело на лавочку. Урок продолжился: отдыхали, снова висели, отдыхали, делали уголок, задирали по очереди ноги к груди.

Шведская стенка сменилась лавочками. Прыгали через (промахнешься — больно ударишь ногу; Аглая прыгала технично, резиночное дворовое детство давало о себе знать), шли по (тут тоже ничего сложного, кто не ходил по горбатым железным лестницам, да что там ходил, наперегонки с Аленкой бегали), отжимались от (полный провал, руки слабые, тряслись и не сгибались, не то что Петька, он отжимался, остро растопырив руки, ровно, мощно, как хорошо смазанный маслом ручной насос от «Урала»).

Когда началась растяжка, Аглая облегченно вздохнула. Хоть где-то не невыносимо двадцать пятая. Даже Надежда Петровна приободрилась:

— Звездный час, Дымова! Покажи класс!

Аглая отлично складывалась в складочку (Настька — нет, Наташка — только наполовину), садилась на правый шпагат (единственная), на левый (единственная), до поперечного не дотягивала чуть-чуть (но все равно никого к ней и близко не было). Надежда Петровна, обычно смотревшая на нее с сожалением, сияла. Честно, по-спортивному, в четверти у Аглаи вышел бы по физре трояк. Аглая это знала. Также она знала, что за нее вступаются и Ольга Николаевна, и Вера Владимировна. Надежда Петровна ей однажды об этом сообщила на лыжном кроссе в три километра. Аглая снова приплелась к финишу последняя с одной лыжей в руке, полу-пешком. «Трояк с минусом — твой потолок Дымова; если бы не эмоциональный шантаж, которому я из-за тебя подвергаюсь, ты бы не факт что и на четверку вытянула. „Нечего девочке аттестат портить", — передразнивая, очевидно, Ольгу Николаевну, скривилась Надежда Петровна. — Ты себе всю жизнь, Дымова, с такой физкультурной подготовкой испортишь! Спорт — жизнь, Дымова. Жизнь!»

— Гимнастка, Дымова! Отлично!

Надежда Петровна боялась перечить руководству, но и против своих спортивных принципов идти не могла. Поэтому успехи Аглаи в гимнастике делали муки совести чуть более выносимыми для них обеих.

— Закончили растяжку, к перекладинам марш!

Растяжку Надежда Петровна важной частью спортивного развития школьников не считала, много времени ей не уделяла. Поэтому звездный час Аглаи закончился быстро. Да какой час, так, три минуты непозора.

Пошли в другой конец зала. Железные подставки, перекладины-убийцы, синие маты. Первыми прыгали мальчики. Петька даже не разбежался особо, подошел, пропружинил для эффектности, перекладину просто перешагнул. Получил отлично. Мишка, наоборот, мощно разогнался, оттолкнулся, прыгуче, с запасом, перелетел. Мальчишки перекладину не боялись. Почти все справились. Только Кирюша и Сережка ненавидели перекладину так же, как Аглая. Прыгали последними, выглядели рядом карикатурно, будто их Гоголь придумал, а они взяли и ожили. Лешка, низенький, лохматый, похожий на сморчок (в кои-то веки школьная кличка была не обидной, а точной, отражающей унылую реальность), мальчик, с которым никто не хотел дружить, своим крошечным ростом никак не соответствовал спортивным нормативам. Планка ему была по пояс. Он честно старался, группировался, разбегался, взлетал, но перекладину сбивал. Кирюша, толстенький, покачивающийся бочонок меда, роста был среднего, но это ему не помогало: не мог ни разбежаться, ни прыгнуть, обладал, как выразилась Надежда Петровна, нулевой прыгучестью. Надежда Петровна махнула на них рукой, поставила по трояку за старания, отправила в другой конец зала играть в баскетбол. Аглая облегченно выдохнула. Хоть перед мальчишками позориться не придется. Еще бы Настьку деть куда-нибудь!

Настька уже стояла в очереди на прыжок. За Викой, высокой девочкой с вытянутым густо веснушчатым лицом. Обе делали вид, что готовятся: задирали, прижимая к груди, то правую, то левую коленку. Точно мускулистые кобылы, отрабатывающие галоп на месте. Плотно облегающие белые футболки с красной окантовкой рукавов подчеркивали их мясистые груди. Груди у Вики и Настьки выпирали, пытались футболки разорвать. Каждая — размером с тело-шар страшной красной советской неваляшки. Кто ее в детстве не боялся? Черный чуб волной выбивается из-под белого чепчика. Брови полностью выщипанные, а потом нарисованные заново черным угольным карандашом. Кривой, намазанный красной помадой рот пошлым бантиком Бетти Буп. Но самое ужасное — глаза: кукла всегда зловеще, скверно смотрела куда-то вправо, ждала от жизни жуткого. Какие там американские клоуны в «Оно»… Стивен Кинг просто никогда не видел советскую неваляшку.

Бом! Бом! Бом! Сзади гулко чеканил баскетбольный мяч, периодически замолкая и ударяясь о деревянный щит. Шмяк! Мимо! Шмяк! Мимо! Аглая вздрогнула. Широко распахнутое окно, как из сломанного душа, неравномерно окатило холодным колючим воздухом. По ногам блохами поползли мурашки. В носу пересохло. Тело рассинхронилось: ноги, руки — ледяные, живот и щеки — горячие.

Надежда Петровна свистнула, Вика попружини-ла, присела, иноходью подбежала к блестящей перекладине, легко оттолкнулась, вскинула в воздух длиннющую правую ногу, сжала кулаки, легко приземлилась, радостно взбивая кулаками воздух, затанцевала на мате.

— Ах молодца, Началова! Отлично! Я тебя на область запишу, Виктория! — Надежда Петровна похлопала себя два раза по груди, сжала руку в кулак, ударила им воздух, записала что-то карандашом в блокноте.

Ног будто не было, Аглая хотела поднять их к груди, как девчонки, вдруг и правда поможет, — не смогла. Ног она не чувствовала. Висела в воздухе половиной тела, как джинн из бутылки.

Следующая прыгала Настька. Быстро, ловко, Аглая только и успела заметить ее высоко подскочивший толстый длинный лошадиный хвост, идеально расчесанный, волосок к волоску. Настька, однако, перестаралась. Хоть зазор между попой и перекладиной был пару сантиметров, на ногах, как Вика, не устояла,