Пчелы - Екатерина Нигматулина

один раз в жизни. Двоюродная тетка работала на заводе в Подмосковье. Выиграла билет. Подарила. Он взял у Вадика катушечный магнитофон, достал пленку, поехал. У него будет своя собственная запись! Своя собственная запись Высоцкого! Не на один вечер, а навсегда! Ну и что, что магнитофона нет. Вадику еще сколько рефератов писать до пятого курса.

Папа помчался на концерт сразу после пар. С последней отпросился. Соврал, что у друга свадьба.

Электричка. Чемодан с магнитофоном. Советское счастье, в которое по правилам великой русской литературы вмешался злой рок. Злой рок бросился на рельсы поезда в обличье лося. «Тоже мне Анна Каренина», — ухмылялся потом папа. Электричку остановили. Пока лося-самоубийцу извлекали из-под колес — ты глянь какой, в самом расцвете сил, молодой еще, не шильник, конечно, рога-то у него лопатой, только отрастил, видать, и надо же, сшибло, — прошло два часа. На концерт папа опоздал. Лосей с тех пор не уважал.

В ДК папа забежал с магнитофоном под мышкой на четвертой песне. Одурев от настоящего Высоцкого с гитарой, как лось от слепящих фар поезда, он не запомнил ни как прошел к сцене, ни как зрители из зала на него шикали, ни как водрузил магнитофон прямо рядом с французской туфлей Высоцкого на довольно высоком каблуке, ни как включил его, громко щелкнув. Высоцкий допел «Песенку о слухах», сделал паузу, медленно поставил гитару и, даже не взглянув на папу, принялся его отчитывать. Высоцкий говорил, а папа так и сидел ослепленным лосем прямо на полу в проходе, ничего не понимая и глупо улыбаясь. А то, как Высоцкий его отчитывал, выучил наизусть. Все, все до слова на пленку записалось. Цитировал при каждой возможности, имитировал голос. Это было несложно. Голоса у них взаправду были похожи — хриплые, крепкие, неотступные. Аглая воспитательные наставления Высоцкого почти не запомнила, было страшно, что папу ругают, еще страшнее, чем когда ругали ее саму, в памяти залипло только непонятное слово «лицедейство» и чувство, которое почему-то шло под номером шесть, а какое оно, это шестое чувство, и что значит, ни Высоцкий, ни папа не объяснил. А потом Высоцкий неожиданно умер. Аглая еще не родилась тогда. Но Высоцкого она почему-то помнила и заочно любила. И как попугая, и просто так.

* * *

Аглая скинула Вероничкину ногу. Вот почему снился кошмар всю ночь. Вероничка маленькая, а нога у нее тяжелая, как папины гири. Красные чугунные гири папа хранил в углу комнаты и никогда не использовал. Гири служили декоративным элементом, символизировали дремлющий потенциал могучей спортивной державы.

— Вставай! — Аглая пихнула звездой распластавшуюся по кровати Вероничку, но та даже не пошевелилась.

Вероничка дрыхла, пуская на подушку слюни. Аглая махнула рукой. Не дождешься! Спрыгнула босиком на пол. Холодный. Но искать носки времени нет. Выбежала в большую комнату. Дед снежным сугробом лежал на диване, захлебываясь, храпел, громко, жирно, по-первоянварски.

Из Дедова валенка под елкой торчала помятая картонная коробка. Сердце дернулось. Не розовая! Аглая втянула носом воздух, поджала губы. Прежде чем совсем расстроиться, решила все-таки проверить. А вдруг? Вдруг не случилось. Дед Мороз международные отношения с Санта-Клаусом за год не наладил. Аглая вытащила куклу, поморщилась. У Барби не могло быть парика Ирины Аллегровой. С такой ходила только пиратская копия Барби, советская Вероника.

Барби Аглае так никогда и не купили. Зато много лет спустя появился Гудвин, взял ее к себе в желтую группу. Уроки на фабрике отличались от школьных, как оригинальная американская Барби от Вероники. Аглая не знала, что учиться можно вот так, жадно, вольно, запоем. Ей повезло. После ориентировки она попала в группу с Полиной. Лучшую, особенную, как говорил Гудвин: «You are my special somethings! So much potential, loves! I can’t wait to see how far you’ll go. And, believe me, you will go far! Don’t settle for ‘good enough’! Never settle for ‘good enough’!» Они занимались последние, с пяти до семи три раза в неделю. В остальные два дня приходили в киноклуб, смотрели фильмы на кассетах: «Миссис Даутфайр», «Общество мертвых поэтов», «Форрест Гамп», читали стихи на английском: Киплинга, Набокова, Уитмена. Гудвин обещал отвезти лучших учеников весной на конкурс английской поэзии в Петербург.

Уроки велись только на английском, ни слова по-русски. Аглае казалось, что ее засунули в японский фильм без субтитров, велели все понимать и переводить. Если бы не Полина… Полина оставалась с ней после занятий, помогала расшифровывать аудиозаписи с кассет к учебнику, слушала, как Аглая читает, поправляла произношение. Полина жила на турбазе, где-то у Соснового Бора. Они встречались на Перво-майке, шли на фабрику вместе, играли по дороге в Spelling Bee, по буквам называли вслух сложные слова, чтобы запомнить их написание; «Си. Ай. А. Си. Ю. Эм. Эс. Ти. Эй. Эн. Си. И. Эс». По выходным часами болтали по телефону, мечтали весной вместе поехать в Петербург, а летом выиграть стипендию на учебу в Англии. Стипендию фабрика вручала уже третий год, в мае, двум лучшим студентам, по совокупности результатов экзаменов и проявленной инициативы.

Инициативу Аглая проявляла за семерых. К концу октября всех перегнала, стала лучшей, получала от Гудвина столько же «велдан», как и Полина, а иногда даже больше. Вопрос «Эни-волан-тиаз?» больше не пялился на нее лошадиными глазами из тумана, был ясным, звонким, любимым. Аглая раньше всех вскидывала руку: «Я! Я! Тоже я!» Была «волантиаз» за всех разом. Помогала тете Свете делать стенгазету ко Дню учителя, готовила карточки к Spelling Bee на следующий урок, вызвалась украшать фабрику к Хеллоуину.

Рыжие тыквы, черные летучие мыши, скелеты. Все гирлянды были американские, у них такие не продавали. Гудвин привез из Нью-Йорка. К батареям Аглая привязала пауков на резинках. Оставалось повесить плакат. Всю ночь рисовала. Ватман. Черные маркеры. Паутина из разорванных бинтов. Happy Halloween! В слове Halloween предательски оказалось две буквы «1». Одна из них была вровень остальным, жирная и полнокровная, вторая «1», влезшая между нормальной «1» и толстой «о» с вампирскими глазами, балансировала на цыпочках, втягивала живот, вытягивала шею.

Аглая стояла на лавочке, вытянувшись, как забытая худощавая «1» на плакате, безрезультатно пыталась совладать с ватманом. Ватман брыкался, как Вероничка во сне. Аглая навалилась на плакат всем телом, щелкнула ножницами, попыталась отрезать скотч. Я тебя все-таки повешу!

— Держу! — Гудвин плотно пригвоздил плакат к стене вытянутыми руками, поймал Аглаю в коричневый сачок вельветового пиджака. В сачке было темно, тепло и сумбурно.

— Спасибо. — Аглая, не дыша, проклеила скотчем один угол, стараясь до мешка